Kisler Ilia

ОТСТРАНЯЯ ПРИБЛИЖАЕМ?

2026-07-30T19:50:22.801Z

С пугающей частотой, абсолютно в разных ситуациях и разных контекстах встречаю одну и ту же реакцию.

Чем ближе ты разворачиваешься к человеку, тем он дальше уходит от тебя. И наоборот, лёгкое отстранение, а иногда и полный игнор запускают реакцию заинтересованности.

Причём я сейчас не только про романтические отношения, знакомства и всю эту историю, когда человек отвечает через три дня, но стоит тебе перестать писать, как он тут же появляется с вопросом: «Ты куда пропал?»

Это вообще везде, как мне кажется...

Пока ты проявляешь интерес, человек словно пятится назад. Перестаёшь проявлять, и вдруг оказывается, что ты ему зачем-то понадобился.

Я долго думал, что, возможно, мне кажется. Ну, мало ли. Может, я сам выбираю таких людей, может, просто стал обращать внимание на определённые реакции и теперь вижу их повсюду.

Поговорил с некоторыми коллегами - многие ощущают примерно то же самое!

Дальше больше. Сверил ощущения с друзьями. Правда, у меня их всего два, поэтому выборка получилась мощная. Но оба подтвердили: нет, тебе не кажется, мы видим примерно то же.

Мы все сошли с ума?

Или вокруг действительно стало больше людей, для которых чужая заинтересованность, нормальное внимание и попытка сблизиться почему-то переносятся хуже, чем холод, неопределённость и игнор?

Причём я вижу это даже во взаимоотношениях терапевт — пациент.

Вот человек сам обращается за помощью. Сам пишет. Никто его не ловит, не тащит, не уговаривает. Иногда он подробно рассказывает о проблеме, спрашивает, что делать, соглашается на первую бесплатную сессию.

И дальше начинается довольно странная вещь.

Если я проявляю «слишком» много заботы о нём, подробно всё объясняю, перед первой сессией задаю вопросы, стараюсь сразу создать максимально бережный контакт, то человек чаще исчезает.

А когда общение более редкое и формальное, без долгих предварительных разговоров, до терапии доходят чаще. Ну буду сверхобобщать, но в моем случае это так.

Причём тут я уже статистику вёл. Одиннадцать месяцев подряд тщательных подсчетов, между прочим!

Среди тех, кто в итоге дошёл до терапии, примерно 70 процентов были пациентами, с которыми я общался дистанционно-формально. И только 30 процентов тех, с кем я с самого начала был таким, условно говоря, таким по-западному «бережным» терапевтом: подробно отвечал, расспрашивал, объяснял, как всё будет происходить.

Вот понимай как хочешь)))

Внутри самой терапии нормальный человеческий контакт, бережность, сотрудничество, уважение к человеку работают прекрасно. Я сейчас вообще не о том, что зависимого нужно строить, унижать или разговаривать с ним так, будто он провинившийся школьник.

Я говорю именно о моменте до терапии. Между «я хочу помощи» и «я действительно пришёл».

И вот здесь у меня пока две основные версии.

Первая связана с тем, что значительная часть моих пациентов всё-таки выросла с советским или постсоветским представлением о медицине.

Укол должен быть болезненным. Лекарство горьким. Врач не должен сюсюкать. Врач вообще должен быть немного недоступным, серьёзным и занятым. Если он слишком ласково с тобой разговаривает, всё подробно объясняет и ещё зачем-то интересуется твоими переживаниями до приёма, то это уже подозрительно.

Может, пациентов мало? Может, он меня уговаривает? Может, это вообще не настоящий врач?

Зато если врач ответил коротко: вот время, вот условия, решайте, то всё выглядит как-то надёжнее.

Тем более советская наркология, да и постсоветская во многом, это всё-таки в основном стиль «упал — отжался». Врач знает, как надо, пациент выполняет. Никаких долгих разговоров об амбивалентности, никаких «а чего вы сами хотите от лечения?».

Я не утверждаю, что люди мечтают, чтобы их унижали. Конечно, нет. Но, возможно, жёсткость им хотя бы знакома, а бережность иногда кажется чем-то непонятным. И от непонятного тоже хочется отойти подальше.

Но есть и вторая версия. Сама зависимость.

Человек может совершенно искренне хотеть помощи и в тот же момент совершенно искренне не хотеть ничего менять. В зависимостях это вообще обычная история. «Я больше так не могу» прекрасно соседствует с «но только алкоголь, игру или наркотик у меня пока не отбирайте».

И пока врач где-то далеко, лечение тоже остаётся где-то далеко. Человек написал, получил ответ, записался. Ну и хорошо. Теоретически он уже молодец, помощь запросил.

Но когда врач начинает реально интересоваться, задавать вопросы, что-то уточнять, лечение вдруг становится не теоретическим, то вот "Ой!"

"Похоже, действительно придётся прийти. Придётся рассказывать. Возможно, признавать масштаб проблемы. Возможно, что-то менять, а не просто ещё раз поговорить о том, как плохо всё сложилось."

И зависимость словно реально боится исцеления.

Да, это метафора, зависимость не сидит внутри отдельным существом и не составляет план побега от врача. Но иногда выглядит именно так. Пока помощь далеко, человек к ней тянется. Когда она подошла близко, он исчезает.

Возможно, мои подробные вопросы и бережность воспринимаются вообще не как забота, а как давление.

Я уже проявил интерес, значит, теперь надо отвечать. Я потратил время, значит, неудобно отказаться. Я начал расспрашивать, значит, терапия фактически уже началась, хотя человек ещё даже не решил, готов ли он к ней.

А более сухой вариант коммуникации оставляет ему ощущение, что никто за ним не гонится и решение всё ещё принимает он сам.

Может быть, тут есть и история с привязанностью. У части людей, когда к ним приближаются, сразу включается желание отойти. Зато если другой человек сам отступил, становится тревожно: а почему это он ушёл? Почему больше не проявляет интерес? Я ему уже не нужен?

В результате начинается это странное: подойди, отойди, нет, не настолько далеко.

Я решил подсобрать данные на эту тему при помощи ChatGPT, и он нашёл интересное исследование:

https://pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/24727975/

Авторы собрали данные 94 выборок, больше 25 тысяч американских студентов с 1988 по 2011 год. Доля людей с надёжным типом привязанности за это время снизилась примерно с 49 до 42 процентов, а с отстранённо-избегающим выросла примерно с 12 до 19.

Понятно, что по американским студентам нельзя делать выводы обо всём человечестве)) Тем более данные заканчиваются 2011 годом. Но цифры всё равно любопытные. Уж больно хорошо ложатся на ощущения.

Ну и социальные сети, куда же без них.

Они дали возможность поддерживать огромное количество слабых контактов практически без усилий.

Можно месяц не разговаривать с человеком, но смотреть все его сторис. Потом поставить огонёк. Потом ещё куда-то исчезнуть. Через две недели прислать смешное видео и проверить, ответит ли он.

Человек вроде остаётся в твоей жизни. Но настолько далеко, что никакой настоящей близости и никаких обязательств не возникает.

Очень удобно.

Можно никого к себе не подпускать, но при этом регулярно проверять, доступен ли человек, ответит ли он, рад ли он тебе до сих пор.

И если он вдруг перестал отвечать и пошёл своей дорогой, тогда интерес к нему почему-то резко возрастает.

Может, людей с такими особенностями не стало намного больше. Может, просто появилась среда, которая идеально обслуживает такой способ отношений.

Не знаю.

Возможно, я свалил в один пост несколько разных явлений, которые между собой вообще не связаны. Советский менталитет, зависимость, типы привязанности, социальные сети. Возможно, мои собственные данные объясняются ещё какой-то переменной, которую я пока просто не вижу.

Но большое количество также ощущающих и одиннадцать месяцев наблюдений не позволяют мне спокойно сказать: «Да показалось тебе».

Нет. По крайней мере, что-то здесь действительно есть.

А вот что именно, я пока не понимаю.

И это меня, честно говоря, тревожит.

Мой личный канал в ТГ - https://t.me/kislersworld

Канал "Доктор Кислер о зависимостях" - https://t.me/doctorkisler

КОРОЛЕВСТВО КРИВЫХ ЗЕРКАЛ

2026-07-16T11:19:11.343Z

Есть семьи, в которых образование считается безусловной ценностью. Детям с раннего возраста объясняют, что нужно хорошо учиться, получить профессию, состояться. Родители выбирают школу, ищут репетиторов, переживают из-за оценок и повторяют вполне разумные вещи: знания никто не отнимет, без труда ничего не получится, хорошему специалисту всегда найдётся место.

Когда приближается поступление в институт, разговор немного меняется. Подготовка продолжается, но параллельно взрослые начинают выяснять, кто работает в приёмной комиссии, нельзя ли найти знакомого на кафедре, кто способен хотя бы заранее узнать реальные условия. Это называется подстраховкой. Обычно никто не планирует покупать поступление целиком. Родители просто не очень верят, что знаний ребёнка будет достаточно, даже если он действительно хорошо подготовлен.

Позже похожая история повторится при поиске работы. Диплом есть, но резюме без рекомендации может лежать месяцами. Поэтому нужен человек, который представит, позвонит, передаст документы в правильные руки. Возможно, молодой специалист и правда достоин места. Просто семье кажется неразумным полагаться на то, что его достоинства кто-то заметит самостоятельно.

Ребёнок всё это видит задолго до того, как становится взрослым. Он слышит слова о знаниях и одновременно наблюдает, какие действия дают реальный результат. В семье могут искренне уважать образование и при этом не доверять ни экзаменам, ни конкурсам, ни официальным процедурам. Противоречие не обязательно кого-то беспокоит. Такова жизнь.

Постепенно складывается определённое представление о мире. Учиться нужно, но связи надёжнее. Диплом желателен в любом случае, даже если знания за ним оказались скромнее, чем ожидалось. Открытый конкурс хорош в теории. В реальной жизни лучше заранее понимать, кто принимает решение и как на него можно повлиять.

Поначалу это ещё не выглядит деформацией ценностей. Скорее, здравым смыслом. Родители готовят ребёнка к жизни в том обществе, которое видят вокруг, а не в идеальной системе, описанной в учебнике по обществознанию.

Проблема появляется позже, когда никто уже не помнит, что речь шла о вынужденной подстраховке.

«Баран в институте учиться будет»

Есть старый советский анекдот:

Мужик поднимается по трапу с бараном. Стюардесса говорит: «Сюда с баранами нельзя». Мужик отвечает: «Это не баран. Это взятка. Баран в институте учиться будет».

Этот анекдот не требовал объяснений. Люди понимали, что в институт может попасть человек, который по своим знаниям там находиться не должен. Понимали и другое: если найден правильный способ договориться, вопрос способностей становится второстепенным.

Советский блат был не только способом получить незаслуженное преимущество. Через знакомства доставали лекарства и дефицитные товары, попадали к хорошему врачу, решали квартирные вопросы, устраивали детей в школу. Иногда человек с помощью личных связей получал то, что ему и так полагалось, но оставалось недоступным из-за очереди, дефицита или бюрократии.

В других случаях за счёт блата один человек занимал место другого.

Эти ситуации могли внешне почти не отличаться. В обоих случаях кто-то кому-то звонил и просил помочь. Но в первой истории неформальная сеть компенсировала плохо работающую систему. Во второй сама становилась системой распределения привилегий.

Вероятно, поэтому блат воспринимался неоднозначно. Его осуждали и одновременно считали необходимым. Человек без связей мог быть честным, образованным и порядочным, но в бытовом смысле выглядел беспомощным. Зато родственник, который умел «достать», «пробить» и «выйти на человека», был полезен всей семье.

Я не идеализирую советские социальные лифты. Они существовали, особенно в периоды индустриализации, урбанизации и массового расширения образования. Миллионы людей получили профессии и социальное положение, недоступные их родителям. Но из этого не следует, что советская система была справедливой меритократией, где судьбу человека определяли исключительно способности и труд.

Имели значение происхождение, партийная лояльность, место жительства, национальность, принадлежность к нужной профессиональной или административной среде. В позднем СССР личные связи всё плотнее переплетались с официальными каналами продвижения. Анекдот про барана родился не на пустом месте.

Современная Россия, на мой взгляд, в этом отношении стала ещё более закрытым обществом. Я говорю именно «на мой взгляд», потому что сравнивать две огромные эпохи одной цифрой, возможно, бессмысленно. Ну и еще личная неприязнь именно к процессам в современной России (а не к самой стране, безусловно) тоже налицо. На мой взгляд, сегодня слишком многое зависит от близости к людям, принимающим решения, от семейного капитала, административного ресурса, лояльности и принадлежности к нужному кругу. Именно в России.

Профессионализм помогает хорошо выполнять работу. Он не гарантирует, что человеку позволят занять место, соответствующее его подготовке.

Хороший врач может годами оставаться рядовым сотрудником, наблюдая, как руководящие должности получают более удобные люди. Способный выпускник из обычной семьи проигрывает не потому, что хуже учился, а потому, что не может позволить себе переезд, неоплачиваемую стажировку и несколько лет жизни на перспективу. Вакансия публикуется открыто, хотя имя будущего победителя уже известно.

В такой обстановке странно читать людям лекцию о том, что нужно просто хорошо работать.

Человек может верить в знания и одновременно понимать, что одними знаниями семью не защитить. Родители способны потратить годы на образование ребёнка, но всё равно будут искать знакомого, который поможет ему сделать первый шаг. Возможно, без этого шага образование вообще не удастся применить.

Я не уверен, что имею право легко осуждать такую стратегию. Отказ от связей бывает нравственной роскошью, особенно если у человека есть деньги, время и право на несколько неудачных попыток. У семьи из небольшого города может не быть ни финансовой подушки, ни запасного варианта, ни возможности ждать, пока система когда-нибудь оценит талант ребёнка.

Люди приспосабливаются не только из жадности или беспринципности. Иногда они пытаются получить лечение, сохранить работу, избежать произвола, дать детям шанс. В этом месте разговор о ценностях неизбежно становится разговором о политике и качестве институтов.

Семья не создаёт закрытое общество в одиночку. Она учится в нём жить.

Где заканчивается защита

Допустим, человеку нужна операция. Формально помощь доступна бесплатно, но сроки непонятны, никто ничего не объясняет, состояние ухудшается. Через знакомых семья находит врача, уточняет порядок и добивается госпитализации.

Можно сказать, что они воспользовались связями. Можно спросить, не отодвинули ли они другого пациента. Оба вопроса законны. Но для самой семьи ситуация выглядит проще: близкому человеку нужна помощь, официальная система не работает, ждать опасно.

Теперь представим молодого специалиста, который хорошо знает своё дело, но не может попасть на собеседование. Знакомый передаёт его резюме руководителю. Тот встречается с кандидатом, оценивает подготовку и принимает на работу. Формально конкурс был не вполне открытым. Однако связь не создала компетентность, а позволила её увидеть.

И наконец, родители договариваются, чтобы ребёнку поставили оценку за экзамен, который он не сдал. Здесь знакомство уже производит фиктивный результат. Человек получает подтверждение знаний, которых у него пока нет.

Все три истории связаны с неформальной помощью. Нравственно они разные.

В жизни граница редко бывает настолько отчётливой. Родители могут считать, что преподаватель специально завалил ребёнка. Преподаватель уверен, что студент ничего не знает. Семья просит дать ещё один шанс, затем подарок становится благодарностью, благодарность условием, а условие постепенно забывается.

Через несколько лет останется диплом.

Формальные документы нужны обществу именно потому, что мы не можем лично проверять каждого врача, инженера или учителя. Диплом должен сообщать, что человек прошёл определённую подготовку. Когда документ получают в обход подготовки, подмена касается уже не только семейной биографии.

Но внутри семьи диплом часто живёт своей жизнью. Он подтверждает, что родители всё сделали правильно, что деньги вложены не зря, что ребёнок состоялся. Выяснять, насколько уверенно он владеет профессией, не всегда хочется.

Представим семейный праздник. Молодого человека представляют как юриста. Кто-то из гостей задаёт ему простой профессиональный вопрос. Он отвечает расплывчато, раздражается, переводит разговор. Родственники вмешиваются: в вузах всё равно не учат настоящей практике, зато он общительный и пробивной.

Возможно, молодой человек действительно станет хорошим специалистом. Диплом сам по себе никого таким не делает, многие осваивают профессию уже в работе. Важнее реакция окружающих. Увидела ли семья пробел, который стоит восполнить, или только угрозу красивой истории?

Если любой неудобный вопрос считается придиркой, знания постепенно перестают быть задачей. Главным становится сохранение образа.

Компетентные люди в такой среде вызывают смешанные чувства. Они нужны, потому что кто-то должен выполнять работу, но рядом с ними легче заметить разницу между должностью и реальными способностями. Поэтому специалиста начинают немного обесценивать. Он слишком теоретический, не умеет общаться, оторван от жизни, считает себя умнее всех.

Иногда это справедливая критика. Образованный человек вполне может быть высокомерным и беспомощным в обычной жизни. Но те же слова удобно использовать, чтобы не обсуждать собственную неподготовленность.

Настоящий профессионал часто сомневается, уточняет, проверяет данные, признаёт границы своих знаний. Человек с более скромной подготовкой, но уверенной манерой держаться, может выглядеть убедительнее. Если окружающие оценивают прежде всего впечатление, выигрывает не тот, кто лучше понимает предмет.

Достаточно долго такая система способна работать. Один человек занимает должность, другие выполняют сложную часть его работы, третьи исправляют ошибки. Формальный статус заставляет окружающих молчать. Со временем первоначальная помощь забывается, а биография становится всё более приличной.

Сначала родственники помнят, кто помог поступить. Потом вспоминают только тяжёлые экзамены и бессонные ночи. Ещё через несколько лет говорят, что человек всегда был исключительно способным.

Это не обязательно сознательная ложь. Память вообще любит связные истории, особенно если они позволяют уважать себя и близких.

Приспособление превращается в ценность

Пока семья говорит: «Система устроена плохо, поэтому нам пришлось искать обходной путь», ребёнок хотя бы видит противоречие. Он понимает, что нормальный порядок должен был бы выглядеть иначе.

Потом интонация может измениться.

Взрослые начинают гордиться самим умением обойти систему. Люди, которые продолжают полагаться на знания и открытые правила, кажутся им наивными. Про хорошего специалиста говорят: «Умный, конечно, но жить не умеет». Человек, отказавшийся от сомнительного предложения, воспринимается не как принципиальный, а как глупый.

В обществе с плохо работающими социальными лифтами такая оценка частично соответствует реальности. Иногда человек действительно проигрывает именно потому, что отказался участвовать в негласных правилах. Честность не гарантирует ни успеха, ни даже безопасности.

Поэтому делить всех на достойных профессионалов и плохих приспособленцев было бы слишком просто.

Один и тот же человек может добросовестно лечить пациентов и получить должность благодаря знакомству. Может ненавидеть коррупцию, но заплатить за поступление ребёнка. Может ценить знания, одновременно понимая, что без правильных отношений эти знания останутся невостребованными.

Обычно человек не считает это лицемерием. Он объясняет собственный поступок обстоятельствами. Он против взяток вообще, но сейчас речь идёт о ребёнке. Он за открытые конкурсы, но конкретный конкурс всё равно был фиктивным. Он уважает правила, но правила давно не защищают его самого.

У каждого частного случая находится убедительное объяснение.

Из множества таких случаев складывается общественный порядок. Институтам не доверяют, поэтому полагаются на личные связи. Решения всё чаще принимаются через личные связи, и доверять институтам становится ещё труднее. Отказ одного человека почти ничего не изменит, зато может дорого обойтись ему и его семье.

Получается довольно устойчивая конструкция. Люди адаптируются к системе и одновременно поддерживают её своими адаптациями.

Но участники этой конструкции находятся в разном положении. Нельзя ставить рядом пациента, который через знакомого пытается получить положенное лекарство, и чиновника, распределяющего должности между родственниками. Первый уменьшает собственную уязвимость. Второй извлекает выгоду из закрытости системы и заинтересован в её сохранении.

Между ними расположено множество промежуточных вариантов. Большинство людей живёт именно там, без ясного ответа, где заканчивается защита семьи и начинается ущерб для других.

Есть, впрочем, один признак, который многое проясняет. Что происходит с реальной компетентностью человека после того, как ему помогли?

Если знакомство открыло дверь хорошему специалисту, он способен дальше работать сам. Если связь произвела диплом, оценку или должность, которые человек не может подтвердить, семье придётся продолжать его поддерживать. Потом защищать от критики. Затем объяснять чужую некомпетентность завистью, интригами или несправедливостью.

Именно здесь помощь начинает менять личность.

Ребёнок привыкает, что между желанием и результатом всегда можно поставить родительский ресурс. Плохая оценка становится не информацией о пробеле, а поводом искать виноватого. Критика переживается как нападение. Длительное ученичество унижает, ведь формальный статус уже получен.

Родители позднее удивляются неблагодарности. Они сделали всё, а ребёнок воспринимает их помощь как норму и ждёт продолжения.

Возможно, иначе и быть не могло. То, что повторяется много раз, перестаёт ощущаться подарком.

Чему в итоге учится ребёнок

Он не обязательно усваивает прямую мысль, что коррупция хороша. Гораздо вероятнее, что он учится по-разному называть одинаковые вещи.

Чужое назначение по знакомству будет кумовством. Нашему ребёнку просто дали шанс.

Чужой диплом куплен. Нашему помогли с оформлением, потому что был трудный период.

Чужой подарок преподавателю остаётся взяткой. Собственный становится благодарностью.

В этом нет ничего исключительно российского. Люди вообще лучше понимают обстоятельства своих поступков, чем чужих. Своего человека мы видим подробно: его страх, усталость, неудачи, прошлые несправедливости. Посторонний остаётся человеком, нарушившим правило.

В семейной культуре это постепенно формирует ограниченный радиус морального зрения. Внутри круга находятся люди с историей и оправданиями. Снаружи остаются конкуренты, другие пациенты, незнакомые абитуриенты, участники очереди.

Когда ребёнка принимают по знакомству, семья думает о его будущем. О кандидате, который был подготовлен лучше, обычно никто долго не размышляет.

Если оценку исправили после звонка, студент, сдавший экзамен самостоятельно, в семейной истории вообще не появляется.

Так привилегия становится почти невидимой. Остаётся только удачно решённый вопрос.

Деньги окончательно упрощают картину. В споре о человеке достаточно произнести: «Зато он хорошо зарабатывает». После этого обсуждать знания, характер и происхождение успеха становится труднее.

Я не считаю стремление к материальному благополучию чем-то низким. Деньги дают безопасность, выбор, хорошее лечение, образование и возможность не терпеть унизительные условия. Люди, долго жившие без денег, понимают их значение лучше многих моралистов.

Но высокий доход не сообщает автоматически, насколько человек профессионален и каким способом получил своё положение.

В некоторых семьях небогатого, но образованного родственника слушают снисходительно: такой умный, а устроиться не смог. Человеку с хорошим доходом прощают грубость и невежество, потому что он «умеет жить».

Ребёнок замечает, какой критерий в итоге оказывается главным.

Учёба сохраняет ценность, но уже как вложение в будущий статус. Выбирают престижную специальность, не очень представляя, чем человек будет заниматься. Важно поступить, получить документ и найти место, где его можно выгодно использовать.

Иногда через несколько лет выясняется, что человек не любит профессию и плохо умеет работать. Отступить трудно. В его образование вложены деньги, время и семейная гордость.

Остаётся удерживать позицию.

Можно ли передать что-то другое

Дети не всегда повторяют родителей. Иногда человек, выросший среди фиктивных достижений, становится почти демонстративно принципиальным. Он не пользуется никакими знакомствами, отказывается от помощи, стыдится семейных ресурсов. Всё, что далось не через лишения, кажется ему незаслуженным.

Это не обязательно свобода. Иногда это всё тот же спор с родительской системой, который продолжается уже во взрослой жизни.

Никто не добивается всего самостоятельно. Ну, чаще всего именно так! Учителя замечают способности, коллеги рекомендуют друг друга, родители оплачивают обучение, друзья знакомят с нужными людьми. Поддержка сама по себе не уничтожает достижение.

Вопрос в том, что человек делает после полученной возможности.

Если знакомый помог попасть на собеседование, а кандидат затем годами хорошо работает, рекомендация не отменяет его профессионализм. Если родители оплатили сильное образование, но учился студент сам, знания остаются настоящими. Можно признать привилегию и при этом не обесценивать собственные усилия.

Совсем другая история начинается там, где поддержка производит доказательство компетентности без самой компетентности.

Вероятно, семье важно хотя бы не скрывать эту границу от ребёнка.

Можно сказать: «Мы помогли тебе попасть на собеседование. Дальше всё зависит от тебя».

Можно признать: «У тебя были возможности, которых нет у многих других. Это не делает твой труд ненастоящим, но помнить об этом стоит».

Можно искать хорошего преподавателя, не покупая оценку.

Можно воспользоваться знакомством с врачом и при этом не считать, что жизнь другого пациента менее важна.

Безупречного решения не будет. Иногда официальная система действительно вынуждает человека действовать через связи, и отказ от них нанесёт семье реальный вред. Люди не обязаны приносить детей и родителей в жертву принципам, которые государство само не соблюдает.

Но вынужденным приспособлением необязательно гордиться. Необязательно выдавать доступ за талант и учить ребёнка презирать тех, у кого нет своих людей. Необязательно превращать каждую семейную привилегию в рассказ о личной исключительности.

Королевство кривых зеркал строится не только внутри семьи. Его создают закрытые институты, фиктивные конкурсы, неравный доступ к образованию, медицине и безопасности. Семья приносит домой правила большого общества и объясняет ребёнку, как в нём выживать.

Иногда иначе действительно трудно.

Вопрос остаётся в том, будет ли ребёнок понимать, что это вынужденная адаптация к плохой системе, или решит, что именно так и должен быть устроен мир.

Анекдот про барана легко рассказывать, пока речь идёт о чужом баране. Когда дело касается собственного ребёнка, история становится намного сложнее. Появляются обстоятельства, страхи, несправедливость, отсутствие других вариантов. Часть этих объяснений может быть вполне честной.

Ребёнок слушает именно их.

Мой личный канал в ТГ - https://t.me/kislersworld

Канал "Доктор Кислер о зависимостях" - https://t.me/doctorkisler

Психотерапия, которую нельзя проверить? Кому это выгодно?

2026-07-10T10:43:59.168Z

Есть удобная фраза: человек не сводится к шкалам, диагнозам и протоколам.

Конечно, не сводится. На консультацию приходит не “депрессия средней степени тяжести” и не “азартное расстройство”. Приходит человек, который плохо спит, снова поссорился, опять сорвался, стыдится, обещает себе начать заново, сам себе уже не очень верит, но всё ещё надеется, что кто-то поможет ему выбраться.

У него есть тело, деньги, отношения, вина, злость, одиночество, прошлый опыт лечения и своя личная теория того, почему с ним происходит именно это.

Если психотерапия этого не видит, она становится мёртвой, ребята!

Но дальше (у некоторых коллег) иногда происходит странный поворот. Из правильной мысли о сложности человека делают вывод, что психотерапию нельзя толком проверять. Там же, дескать, контакт, доверие, перенос, смысл, уникальная история, а вы со своими исследованиями, шкалами и протоколами.

Вот здесь я обычно начинаю напрягаться. Прям так серьезно напрягаться. И мои немного "советские" мозги начинают додумывать: "А кому это выгодно? В широком аспекте, КОМУ?"

Потому что вопрос о доказательности в психотерапии не только про науку. Он ещё и про власть.

Кто решает, что пациенту помогает? Терапевт? Его школа? Его учитель? Его ощущение “глубокой работы”? Его способность красиво объяснить происходящее? Или у психотерапии всё-таки должны быть внешние ограничители: исследования, супервизия, этика, мониторинг исходов, информированное согласие и право пациента спросить: “А откуда вы знаете, что это работает?”

Для меня это главный нерв темы.

Доказательность нужна не затем, чтобы унизить терапевта или превратить сессию в заполнение бланков. Она нужна, чтобы терапевт не становился единственным судьёй собственной эффективности. Даже если он умный, тонкий и искренне желает добра.

Особенно в кабинете, где пациент часто уязвим. Он может бояться обидеть специалиста. Может думать: “Наверное, это со мной что-то не так, раз мне не помогает”. Может месяцами ходить на терапию, всё лучше говорить о своих защитах, травмах и паттернах, но в жизни по-прежнему пить, играть, брать долги, не спать, избегать, рушить отношения.

И если в этой системе нет внешних критериев, любая неудача слишком легко объясняется в пользу метода.

Пациенту стало хуже? Возможно, “мы затронули глубокий материал”. Иногда это правда. А иногда терапия просто пошла не туда.

Пациент хочет уйти? Можно сказать: “Сопротивление”. Такое бывает. Но иногда он уходит потому, что ему не помогает, а сказать это напрямую неловко.

Нет изменений полгода? Можно говорить о защитах, вторичной выгоде, незрелости, сложной структуре личности. В отдельных случаях это клинически осмысленные гипотезы. Но если они ничем не проверяются, кроме уверенности терапевта, клиническое мышление постепенно превращается в закрытую идеологию.

А закрытая система всегда умеет объяснить неудачу так, чтобы сама система не пострадала.

“Птица Додо” не спасает всё подряд!

В спорах о психотерапии часто вспоминают “птицу Додо”: разные психотерапевтические подходы якобы дают примерно одинаковый результат, значит, решает не конкретная техника, а общие факторы: альянс, ожидания, эмпатия, надежда, согласие по целям.

В этом есть смысл. Я вообще не понимаю, как можно работать в терапии и недооценивать альянс. Самая красивая техника развалится, если пациент не чувствует, что его слышат, а терапевт не понимает, куда они вместе идут.

Но с “птицей Додо” часто делают слишком удобный вывод. Будто если разные терапии похожи по среднему эффекту, то можно расслабиться: главное, чтобы терапия была “нормальной”, а не откровенно шарлатанской.

Тут важная поправка. Классический разговор про “птицу Додо” касался не любых бесед и не авторских методик имени себя. Речь шла о bona fide psychotherapies, то есть о добросовестных, структурированных, обучаемых подходах с понятной теорией, подготовкой специалистов и исследовательской историей. В более позднем метаанализе Marcus и коллег этот вопрос тоже рассматривается именно в контексте bona fide treatments, а не всех практик, которые кто-то назвал психотерапией. (PubMed)

И вот с этим я согласен: авторские, непроверяемые, неструктурированные методы надо отсекать.

Если человек придумал “глубинную терапию квантовой зрелости”, провёл несколько платных вебинаров, собрал восторженные отзывы и теперь продаёт это как лечение тревоги, депрессии, зависимости или травмы, профессиональная среда должна иметь право сказать: сначала покажите модель, подготовку, структуру работы, супервизию, риски, границы применения и данные.

Понятие “нормальной психотерапии” здесь полезно. Оно работает как санитарный кордон. Оно отделяет профессиональную практику от красивой самодеятельности.

Но санитарный кордон это ещё не доказательство эффективности.

“Нормальная” ещё не значит “подходящая”

Если мы отсекли откровенную дичь и оставили только структурированные подходы, может показаться, что проблема решена. Есть школа, теория, обучение, супервизия, этический кодекс. Значит, всё нормально.

Не совсем.

“Нормальная психотерапия” отвечает на первый вопрос: перед нами вообще профессиональный подход или самодельная техника? Это как регистрация кандидата на выборах. У него должны быть документы, программа, понятная биография, минимальная проверка. Но регистрация ещё не означает, что он хороший управленец. После неё всё только начинается: публичная критика, сравнение обещаний с результатами, ограничения власти, отчётность, возможность смены курса.

В психотерапии так же.

То, что подход структурирован, не говорит автоматически, при какой проблеме он лучше изучен, кому он подходит, где его применять рискованно, как быстро ждать изменений и что делать при ухудшении. У метода может быть приличная школа и слабая доказательная база по конкретной клинической задаче. У терапевта может быть хороший альянс с пациентом и при этом отсутствие реального прогресса.

В медицине это было бы очевидно. Можно сказать, что препарат настоящий, зарегистрированный и произведён на нормальном заводе. Прекрасно. Но дальше всё равно остаются вопросы: при каком заболевании он показан, у каких пациентов, в какой дозе, с какими противопоказаниями, с какими рисками и с чем его сравнивали.

Никто не говорит: “Главное, что препарат нормальный, а дальше не так важно, от чего его давать”.

В психотерапии похожий ход иногда почему-то проходит.

Если нельзя проверить, нельзя и утверждать, что помогает

Когда человек говорит: “Психотерапию невозможно проверять”, он, возможно, хочет сказать что-то тонкое. Например, что нельзя полностью измерить человеческий опыт. С этим я не спорю. Нельзя полностью измерить стыд, любовь, одиночество, смысл, перенос, контакт, надежду, внутренний конфликт.

Но если психотерапию вообще невозможно проверять, тогда невозможно честно утверждать, что она помогает.

Нельзя одновременно говорить: “мой подход работает”, “эта терапия глубокая”, “пациенту стало лучше благодаря нашей работе”, “структурированная психотерапия лучше авторской самоделки”, а потом добавлять: “но проверять это невозможно”.

Утверждение “помогает” уже предполагает критерии помощи.

Психотерапия не обязана измерять всю человеческую душу. Ей достаточно честно смотреть на клинически значимые вещи: стало ли меньше симптомов, снизился ли риск, изменилось ли поведение, уменьшилось ли избегание, стало ли меньше срывов, вернулся ли сон, работа, контакт с близкими, способность не разрушать себя в кризисе.

Температура не описывает весь организм. Давление не описывает всю кардиологию. Креатинин не описывает всю нефрологию. HbA1c не описывает всю жизнь человека с диабетом. Но странно было бы сказать, что раз показатель не описывает всего человека, он бесполезен.

Так же и здесь.

Если терапевт вообще не может назвать ни одного проверяемого признака улучшения, он просит не профессионального доверия, а почти религиозной веры.

Что изменилось в жизни пациента?

Мне кажется, это самый простой вопрос, который возвращает разговор на землю.

Человек стал “лучше понимать себя”. Хорошо. Что изменилось в его жизни?

Он “вошёл в контакт с чувствами”. Отлично. Он меньше пьёт? Реже играет? Лучше спит? Перестал брать микрозаймы? Стал выдерживать тревогу без побега? Начал говорить с близкими иначе? Снизился риск самоповреждения? Он стал жить свободнее или просто научился описывать свою несвободу более красивыми словами?

Я сейчас не обесцениваю понимание себя. Оно бывает очень важным. Иногда без него вообще ничего не сдвигается. Но понимание, которое никак не меняет жизнь, в клинической практике должно вызывать вопросы.

В моей сфере это особенно видно. Пациент с азартным расстройством может всё глубже понимать свою пустоту, отношения с отцом, стыд, одиночество и потребность в признании. И это не лишние темы. Но если вечером он снова берёт микрозайм и делает ставку, нам придётся смотреть на скучные, приземлённые вещи: играл или нет, был ли доступ к деньгам, что произошло перед эпизодом, как быстро он вернулся в помощь, что сделано для ограничения ущерба.

Можно сколько угодно говорить о глубине. Но пожар от этого не перестаёт быть пожаром.

NICE в рекомендациях по gambling-related harms как раз идёт этим путём: там есть терапевтическое отношение и нестигматизирующий язык, но рядом с этим стоят оценка риска, мотивационное интервьюирование, CBT, работа с семьёй, самозапреты, блокировки и сбор данных об исходах. Это не “протокол вместо человека”. Это попытка не потерять реальность за красивыми разговорами. (NICE)

Проверка бывает не только в РКИ

Иногда доказательность изображают так, будто есть только рандомизированное исследование, статистика и никакой живой клиники. Это удобная карикатура.

Есть исследования, где сравнивают терапию с листом ожидания, обычной помощью, другим подходом, разными форматами и длительностью. Да, это трудно. В психотерапии почти невозможно ослепить пациента и терапевта. Контрольные условия сложны. Лист ожидания может завышать эффект. Результат зависит от личности терапевта, альянса, ожиданий, обучения и тяжести случая. Cuijpers и коллеги в метаанализе 2024 года отдельно показывают, что wait-list control может переоценивать эффекты психотерапии при депрессии по сравнению с care as usual. (PubMed)

Но “трудно проверить” не значит “невозможно проверить”.

Есть уровень конкретного пациента. Было пять игровых эпизодов в неделю, стало ноль. Были ежедневные панические атаки, стали редкими. Человек перестал уходить в запой после конфликта. Вернулся к работе. Начал спать. Уменьшил избегание. Стал раньше замечать тягу. После срыва не исчез на месяц, а пришёл на следующую сессию.

Это не идеальное доказательство причинности в единичном случае. Но это честнее, чем “мне кажется, процесс идёт”.

Есть ещё routine outcome monitoring, регулярный мониторинг исходов и обратная связь терапевту. Его смысл не в бюрократии, а в том, чтобы раньше заметить: пациент не улучшается, пациент ухудшается, мы идём не туда. Для самолюбия специалиста вещь неприятная. Для пациента полезная.

Что на самом деле пугает в доказательности

Мне кажется, слово “доказательность” пугает часть терапевтов не потому, что оно убивает человечность. Оно пугает потому, что приносит в кабинет проверяемость.

А проверяемость мешает некоторым красивым сюжетам.

Она мешает годами рассказывать, что отсутствие изменений это просто “глубокий процесс”. Мешает списывать любой уход пациента на сопротивление. Мешает путать сильный альянс с эффективной помощью. Мешает считать, что если пациент стал говорить языком терапевта, значит терапия сработала.

В нормальном понимании evidence-based practice нет требования превратить терапевта в робота. APA определяет доказательную практику в психологии как интеграцию лучших доступных исследований, клинической экспертизы и характеристик пациента, включая его культуру, контекст и предпочтения. (PubMed)

Мне нравится смотреть на это как на разделение власти.

Данные не дают терапевту улететь в личную мифологию. Клинический опыт не даёт превратить терапию в механическое следование инструкции. Голос пациента не даёт системе забыть, что помощь оказывается конкретному человеку, а не диагнозу.

Убери один элемент, и всё начинает перекашиваться.

Без данных терапевт легко становится маленьким самодержцем. Без клинического мышления доказательность превращается в деревянный протокол. Без голоса пациента даже самый научный метод может стать навязанной процедурой.

NICE в рекомендациях по shared decision making описывает помощь как совместный процесс, где специалист и пациент обсуждают варианты, риски, пользу, последствия и предпочтения. В рекомендациях по депрессии NICE тоже говорит не только о выборе вмешательства, но и о целях пациента, его прошлом опыте лечения, барьерах, предпочтениях и терапевтических отношениях. (NICE)

Исследования несовершенны. И что?

Да, исследования психотерапии несовершенны. Тут не нужно делать вид, что всё просто.

Есть проблемы с ослеплением, контролем, верностью модели, качеством обучения, коморбидностью, публикационным смещением, выбором исходов. Исследовательская терапия не всегда похожа на реальную терапию в обычной практике.

Но из того, что выборы несовершенны, не следует, что лучше диктатура.

И из того, что исследования психотерапии трудны, не следует, что лучше непроверяемая власть специалиста.

Наоборот. Чем сложнее область, тем осторожнее надо говорить. Здесь данные хорошие. Здесь умеренные. Здесь слабые. Здесь мы опираемся скорее на клиническую гипотезу. Здесь надо особенно внимательно мониторить ухудшение. Здесь мой любимый метод не первый выбор.

Это не слабость. Это профессиональная честность.

Средний эффект не лечит конкретного человека

Даже если разные bona fide-подходы в среднем показывают близкие результаты, это не значит, что метод не важен.

Среднее часто скрывает клинически важные различия.

При ОКР нельзя просто тепло обсуждать смысл ритуалов, игнорируя экспозицию и предотвращение ритуалов. При паническом расстройстве странно обходить стороной избегание и страх телесных ощущений. При ПТСР важно не только сочувствие, но и работа с травматическими воспоминаниями, безопасностью и избеганием. При зависимостях нельзя годами говорить только о пустоте и травме, не отслеживая употребление, ставки, деньги, окружение и срывы.

Альянс важен. Надежда важна. Общие факторы важны. Но они не отменяют специфические задачи терапии.

Иначе мы получаем странную картину: пациенту всё теплее и понятнее на сессиях, а жизнь продолжает разваливаться тем же способом.

Психотерапия может вредить

Об этом неприятно говорить, но без этого разговор о проверке будет неполным.

Психотерапия может не только не помогать. Она может вредить.

Она может усиливать зависимость от терапевта, закреплять беспомощность, ухудшать симптомы, поддерживать ложные объяснения, уводить от более подходящего лечения, усиливать семейный конфликт, романтизировать страдание, подменять реальные изменения бесконечным самокопанием.

Это не аргумент против психотерапии. Это аргумент против психотерапевтической самоуверенности.

Lilienfeld ещё в 2007 году писал о психологических вмешательствах, которые могут причинять вред, и о том, что эта тема долго была недооценена в профессии. (PubMed)

Если вмешательство может навредить, его надо проверять не только на пользу, но и на вред. И фраза “зато это нормальная психотерапия” здесь не спасает. Нормальная по структуре терапия тоже должна отвечать за последствия.

Просвещённый правитель в кабинете

Политическая метафора здесь не идеальна, но полезна.

Бездоказательная психотерапия редко выглядит как грубая диктатура. Чаще она похожа на мечту о просвещённом правителе. Он умный, начитанный, тонкий, говорит о смысле, видит целое, презирает грубые процедуры и просит не мешать живому процессу скучной проверкой.

Иногда с таким правителем действительно может повезти.

Но нормальная система не должна держаться на везении.

Опасность не в том, что терапевт обязательно плохой. Опасность в том, что пациенту предлагается система, где хороший терапевт должен просто повезтись. А если не повезло, внешних ограничителей мало, критерии размыты, неудачи объясняются внутри той же теории, а пациент остаётся один на один с авторитетом специалиста.

Демократия начинается не с мысли, что все правители ужасны. Она начинается с более трезвого принципа: даже хороший правитель не должен быть выше контроля.

В психотерапии так же. Даже хороший терапевт не должен быть выше проверки.

Где критики доказательности правы

Я видел плохую “доказательную терапию”. Там тоже бывает своё деревянное безумие: бланки есть, человека нет. Один раз пациент сказал мне: "Он (его терапевт) точно "шарашил по протоколу, я даже его перепроверял, но это было настолько скучно-жутко, шаг вправо или влево - расстрел"

Терапевт механически гонит пациента по протоколу, не слышит живой боли, измеряет шкалы, но не замечает, что человек на грани развода, одиночества или срыва. Бывает обучение, где метод продают как универсальную машинку для починки психики. Бывает формальная стандартизация, где всё вроде правильно, но помощи мало.

Это существует.

Но плохое использование инструмента не отменяет сам инструмент.

Если терапевт прячется за протоколом, проблема не в доказательности. Проблема в плохой клинической работе. Зрелая доказательная практика требует больше мышления, а не меньше: понять проблему, оценить риски, выбрать подход, объяснить пациенту логику, адаптировать метод, отслеживать динамику, менять план, если нет прогресса, и не влюбляться в собственную гипотезу.

Гораздо проще сказать: “Я работаю глубоко и индивидуально”.

Труднее сказать: “Я работаю индивидуально, но всё равно обязан проверять, помогает ли то, что я делаю”.

Итог

Понятие “нормальной психотерапии” полезно. Оно нужно как санитарный кордон против авторских самоделок, мистических техник, псевдонаучных обещаний и хаотичной импровизации.

Но “нормальная психотерапия” не равна “доказательная психотерапия”.

Нормальная психотерапия отвечает на вопрос: перед нами вообще профессиональный подход или нет.

Доказательная психотерапия задаёт следующий, более неприятный вопрос: что мы знаем о его эффективности, для кого, при какой проблеме, по каким исходам, с какими рисками, в сравнении с чем и что мы делаем, если пациенту не помогает?

Можно признавать важность общих факторов. Можно критиковать слабые исследования. Можно не любить механистичную терапию, где живого человека заменяют протоколом. Всё это разумно.

Но из этого не следует, что психотерапию нельзя проверять.

Её невозможно проверить полностью. Но её можно и нужно проверять частично. А частичная проверка в клинической практике честнее, чем красивая непроверяемость.

Пациент не обязан разбираться, где у нас РКИ, где метаанализ, где общие факторы, а где любимая теория школы. Он приходит с более простой надеждой: чтобы стало легче жить и меньше разрушать себя.

И если мы называем это профессиональной помощью, нам придётся выдерживать неприятный вопрос: по каким признакам мы вообще поняли, что помогаем?

Мой личный канал в ТГ - https://t.me/kislersworld

Канал "Доктор Кислер о зависимостях" - https://t.me/doctorkisler

Выученная беспомощность: теория, которую сначала поняли слишком красиво!

2026-07-06T17:22:31.501Z

С термином “выученная беспомощность” есть одна неприятная особенность: он слишком хорошо звучит. Вроде бы научно, аккуратно, объясняет сразу много. Человек не уходит из разрушительных отношений, пациент снова возвращается к алкоголю, сотрудник годами молчит на работе, пользователь большой платформы получает третий бессмысленный автоответ подряд и перестаёт спорить. Очень соблазнительно сказать: ну да, выученная беспомощность.

Я бы с этим термином был осторожнее.

Не потому, что феномена нет. Он есть. Просто само слово “беспомощность” легко как бы пачкает, "пригводжает" человека. В нём быстро появляется оттенок: сломался, сдался, привык, сам уже ничего не хочет. И вот мы вроде бы объясняем, а на самом деле ставим красивую (по факту, не очень красивую) психологическую печать.

История началась в 1960-е годы, когда Мартин Селигман и Стивен Майер проводили эксперименты, позже ставшие классикой психологии. Сегодня читать о них неприятно: животные, неприятное воздействие, часть животных не могла его контролировать. Но именно из этих работ выросла одна из самых известных идей в психологии.

Наблюдение было сильное. Если животное сначала попадало в ситуацию, где от его действий ничего не зависело, то потом, уже в другой ситуации, где выход появлялся, оно часто не пыталось этот выход использовать. Возможность есть, но поведение такое, будто её нет.

Первое объяснение казалось почти идеальным: организм “усвоил”, что действия бесполезны, и перенёс этот вывод дальше. Если раньше ничего не помогало, зачем пытаться сейчас?

На человеческую жизнь эта идея легла очень легко. Даже слишком легко. Почти каждый видел людей, которые когда-то спорили, объясняли, лечились, просили, пробовали, а потом как будто потухли. И вроде бы всё понятно: человек научился беспомощности.

Но человек устроен сложнее животной модели. Он не просто реагирует. Он ещё и рассказывает себе, что с ним происходит.

Вот здесь и начинается самое важное. Мысль “я слабый”, “я ничего не могу”, “меня всё равно не услышат”, “я ничтожен” действительно может появиться. И она может стать очень липкой. Но часто это не первая кнопка, с которой всё началось. Иногда это уже поздний перевод опыта на человеческий язык.

Человек сначала делает вполне живые попытки. Не одну, не две. Он меняет тон, объясняет подробнее, обещает себе начать заново, идёт к специалисту, пишет обращение, ждёт ответа, пробует другой путь. Потом ещё один. Потом устает. Где-то в этом месте внутри появляется не философская теория, а простая тяжелая смесь злости, стыда и усталости. И уже потом сознание начинает собирать из этого формулу: “видимо, дело во мне”, “я неисправим”, “лучше не трогать”.

Эта формула не падает с неба. Но дальше она уже сама становится частью ловушки. Человек начинает хуже замечать маленькие изменения, быстрее бросает попытки, заранее ждёт провала. Старый опыт становится фильтром, через который он смотрит на новую ситуацию.

Именно поэтому современный пересмотр теории мне кажется важным. Позже Майер и Селигман вернулись к старой модели уже с учётом нейробиологии и фактически развернули акцент. В прежней популярной версии звучало так: организм научился беспомощности и стал пассивным. Новая версия осторожнее: пассивность при длительном неконтролируемом стрессе может быть базовой реакцией, а вот контроль, наоборот, нужно приобрести через опыт.

Это не мелкая поправка для учебника. Меняется вся интонация разговора.

В центре оказывается не “как человек научился сдаваться”, а другой вопрос: был ли у него реальный опыт, что действие меняет исход? Не мотивационная фраза на стене, не “верь в себя”, а конкретное переживание: я сделал что-то, и мир ответил не нулём.

Я много думаю об этом в контексте зависимости.

Человек с алкогольной зависимостью может десять раз обещать себе остановиться. В момент обещания он не обязательно врёт. Часто он действительно хочет. Потом наступает вечер, усталость, конфликт, одиночество, привычный маршрут, знакомая мысль “ну сегодня последний раз”, и всё снова заканчивается употреблением.

После нескольких таких кругов внутри появляется особая усталость. Она не всегда громкая. Иногда человек даже говорит правильные слова, соглашается на лечение, кивает, обсуждает план. Но где-то глубже уже лежит вывод: “я всё равно сорвусь”. Не обязательно он произносит это вслух. Иногда это слышно по мелочам: план составляется без веры, барьеры ставятся наполовину, рискованные ситуации заранее обесцениваются, помощь принимается так, будто она всё равно временная.

Если в этот момент начать с морализаторства, можно очень быстро попасть мимо. “Возьмите ответственность”, “просто не покупайте”, “вы же взрослый человек”. Формально в этих фразах может быть доля правды, но клинически они часто бесполезны. У человека уже есть опыт, что его “взрослое решение” вечером почему-то проигрывает тяге, усталости и доступности алкоголя. Значит, ему нужен не очередной лозунг, а новый опыт управляемости: деньги убраны из быстрого доступа, вечер заранее перестроен, человек не остаётся один в своей самой опасной точке, тяга не обсуждается постфактум, а ловится раньше.

С азартным расстройством это видно ещё резче. Игрок мог блокировать сайты, удалять приложения, клясться близким, ставить лимиты, закрывать карты. Потом находился обходной путь. Зависимость вообще талантлива в обходных путях. Через какое-то время человек начинает верить не просто в то, что он сорвался сегодня, а в то, что сорвётся всегда. И тогда даже разумные меры превращаются в декорацию. Снаружи он будто сотрудничает, внутри уже подписал поражение.

Второй пример, который я бы оставил, это разрушительные отношения. Здесь термин “выученная беспомощность” часто используют особенно грубо.

Женщина годами говорит партнёру, что ей больно. Сначала спокойно. Потом громче. Потом через слёзы. Потом через ультиматумы, которые сама же не выдерживает. Потом почти шёпотом, потому что сил уже нет. В ответ получает то раздражение, то обещания, то пару хороших дней, после которых всё возвращается. Потом ей кто-то говорит: “Ну просто уйди”.

Вот это “просто” иногда хочется изъять из языка.

Снаружи действительно может казаться: дверь есть, ноги есть, телефон есть, родственники есть, что ещё нужно? Но внутри у человека может быть архив попыток, где каждое движение либо не работало, либо ухудшало ситуацию. И когда позже появляется мысль “я никому не нужна”, “я сама виновата”, “без него я не справлюсь”, она возникает не на ровном месте. Да, потом эту мысль придётся разбирать. Да, она может быть искажением. Но она выросла из какой-то истории, а не из воздуха.

Третий пример совсем современный и, честно говоря, довольно мерзкий: большие цифровые системы.

Формально у человека есть всё. Форма обращения, номер заявки, кнопка апелляции, справочный центр, вежливые фразы про безопасность и заботу. На практике он пишет в пустоту. Получает ответ, который не относится к его ситуации. Потом второй. Потом ему предлагают сделать то, что он уже сделал. Иногда система наказывает его за использование функции, которую сама же официально разрешает.

Это не классическое насилие, там никто не кричит и не хлопает дверью. Но в чём-то это даже хуже для психики: перед тобой нет человека, которому можно возразить. Есть интерфейс. У него нет лица, но есть власть. И он бесконечно вежливо сообщает, что твоё обращение очень важно.

После нескольких таких попыток человек перестаёт писать не потому, что согласился. Он просто проверил: энергия исчезает. Иногда это не невроз и не слабость, а довольно трезвый вывод о конкретной системе. Хотя, если такая логика повторяется в разных сферах жизни, она легко расползается дальше и начинает звучать уже не как “эта платформа бесполезна”, а как “меня нигде не услышат”.

Вот здесь, мне кажется, и находится самый опасный переход. Локальный опыт становится глобальным правилом. Не получилось в одном месте, потом во втором, потом в третьем, и сознание начинает экономить: не надо каждый раз проверять, всё равно будет одно и то же. Так появляются очень убедительные внутренние фразы, которые выглядят как мудрость, но работают как клетка.

В терапии это важно не для красивой теории, а для практики. Если человек долго жил в опыте неконтролируемости, требовать от него немедленной веры в себя довольно странно. Вера редко появляется по команде. Она больше похожа на побочный продукт опыта.

Иногда работа начинается с очень маленьких вещей, даже раздражающе маленьких. Не потому что терапевт поклоняется маленьким шагам, а потому что после длинной истории нулевой отдачи психике нужно снова почувствовать связь между действием и последствием. Пациент пережил вечер тяги, и волна правда прошла. Игрок не остался один с деньгами и телефоном в опасное время. Человек в отношениях впервые рассказал о происходящем тому, кто не стал давить и стыдить. Пользователь сохранил важные данные и сделал резервный канал связи, вместо того чтобы снова биться головой о безличную стену.

Это не чудо и не “теперь всё будет хорошо”. Иногда это вообще выглядит скучно. Но именно в скучных проверяемых действиях постепенно появляется то, чего не даёт мотивационная речь: опыт, что усилие не всегда исчезает в пустоте.

Поэтому я бы не выбрасывал термин “выученная беспомощность”. Он полезен, если напоминает нам об истории неконтролируемости. Но он становится вредным, когда превращается в диагноз характера.

Мне ближе более осторожная формулировка: длительный опыт отсутствия контроля может гасить активность; затем человек может объяснить это себе болезненными убеждениями; дальше эти убеждения начинают закреплять пассивность уже сами. Среда и мышление здесь не конкурируют. Они могут сцепляться.

И если мы хотим понять человека, мало спросить, почему он ничего не делает. Иногда важнее восстановить карту его предыдущих попыток: где он стучал, кто не открыл, где за попытку прилетело, где обещали помочь и исчезли, где он сам сорвался, где его стыдили, а где действительно не было нормального инструмента влияния.

Только после этого имеет смысл искать место, где можно проверить другую гипотезу: действие всё-таки может иметь последствия. Не везде, не всегда и не такие, как хочется. Но хотя бы где-то. После долгого опыта нуля даже такой скромный результат может быть началом возвращения активности, а не очередной красивой фразой про “взять себя в руки”.

Используемые материалы

Seligman M. E. P., Maier S. F. Failure to Escape Traumatic Shock. Journal of Experimental Psychology, 1967.

Abramson L. Y., Seligman M. E. P., Teasdale J. D. Learned Helplessness in Humans: Critique and Reformulation. Journal of Abnormal Psychology, 1978.

Sweeney P. D., Anderson K., Bailey S. Attributional Style in Depression: A Meta-Analytic Review. Journal of Personality and Social Psychology, 1986.

Maier S. F., Seligman M. E. P. Learned Helplessness at Fifty: Insights from Neuroscience. Psychological Review, 2016.

Мой личный канал в ТГ

Доктор Кислер о зависимостях

Они всё понимают. Просто прибыль важнее

2026-06-26T20:21:04.958Z

О том, почему рекомендательные алгоритмы нельзя считать нейтральными, как быстрый дофамин удерживает нас в ленте и почему мы уже сейчас можем требовать другой цифровой среды

Иногда мне кажется, что лента ("умная лента", хотя это звучит как стёб, я про слово "умная") сама ставит диагноз эпохе.

Чем примитивнее ролик, тем больше у него шансов победить. Не всегда, конечно. Бывают прекрасные исключения, бывают умные видео, которые внезапно залетают, бывают авторы, которым как-то удаётся говорить сложно и при этом оставаться видимыми. Но если смотреть не на исключения, а на общую температуру цифровой среды, впечатление довольно мрачное: грубое, быстрое, раздражающее, эмоционально липкое и почти пустое слишком часто получает преимущество перед тем, что требует хотя бы небольшой внутренней работы.

Меня пугает не то, что люди иногда смотрят ерунду. Все мы иногда смотрим ерунду, потому что устаём, хотим переключиться, и никто не обязан каждую свободную минуту читать Канта, клинические рекомендации или отчёт Еврокомиссии. Меня пугает другое: самые умные цифровые системы планеты, созданные очень умными людьми, как будто специально научились делать эту ерунду главным языком среды.

Вот здесь начинается разговор, который обычно стараются вести слишком вежливо. А на мой взгляд - зря!

Нам говорят: социальные сети соединяют людей, помогают творить, дают голос малым авторам, позволяют искать поддержку, учиться, работать, продвигать проекты, находить пациентов, клиентов, коллег, друзей и сообщества. Всё это правда. Я не собираюсь изображать соцсети абсолютным злом — они действительно бывают полезными, иногда очень.

Но вопрос не в том, могут ли они приносить пользу. Вопрос в том, почему самые мощные рекомендательные системы в истории человечества так часто устроены не как инфраструктура развития, а как инфраструктура удержания внимания.

Лента не является окном в мир, хотя нам удобно иногда так думать. Это система отбора, которая каждую секунду решает, что именно попадёт вам в голову следующим: какой ролик, какая эмоция, какой конфликт, какая картинка, какой человек, какой повод задержаться ещё чуть-чуть. Когда человек открывает приложение, он видит не «реальность», а результат работы огромной машины прогнозирования: что он досмотрит, где задержится, что лайкнет, с чем начнёт спорить, что отправит другу, на что разозлится и из-за чего не выйдет из приложения ещё десять минут.

Meta сама публично описывает Facebook Feed как AI-систему с множеством прогнозных моделей, которые определяют, что пользователь сочтёт ценным. TikTok объясняет For You через сочетание пользовательских действий, информации о видео и настроек устройства. YouTube формулирует мягче: рекомендации должны помогать находить видео, которые зритель хочет смотреть, и повышать долгосрочную удовлетворённость. [3]

Звучит технологично и почти безобидно, пока не задаёшь простой вопрос: а что именно считается успехом такой системы?

Если успехом считается удержание, то не надо удивляться, что выигрывает не обязательно лучшее, честное, глубокое или развивающее. Выигрывает то, что удерживает. Иногда это умная мысль, но очень часто — конфликт, страх, возбуждение, сравнение, злость, сексуальный крючок, псевдоразоблачение, чужая глупость или короткая эмоциональная наживка, которую даже стыдно называть мыслью.

Когда платформы говорят «мы просто показываем людям то, что им интересно», это звучит слишком невинно. Если приложение годами учится на том, где человек задержался, что досмотрел, с чем начал спорить и что переслал другу, оно не только обслуживает интерес. Оно его выращивает.

Именно здесь появляется слово, которое многие не любят, но которое я всё равно использую: оболванивание. Не в смысле «люди тупые» — это грубо и неточно. Я говорю о другом: цифровая среда может систематически подкреплять такие формы внимания, которые делают человека менее терпеливым к сложности, более раздражительным, более зависимым от быстрых стимулов и более готовым покупать простые объяснения сложных вещей. Это не обязательно чей-то тайный злой план. Им не нужно хотеть деградации людей — достаточно того, что деградационные стимулы выгодны.

Эта статья не против людей, которые устали и хотят лёгкого. Она против индустрии, которая превращает человеческую усталость в сырьё.

Когда они приходят в Конгресс

Самое интересное в этой теме начинается не тогда, когда очередной пользователь жалуется на тупые ролики, а тогда, когда руководители платформ приходят в Конгресс США и объясняют, почему всё не так просто.

В 2018 году, после скандала Cambridge Analytica, Марк Цукерберг говорил Конгрессу, что Facebook «didn't take a broad enough view» of its responsibility — то есть не взял достаточно широкий взгляд на свою ответственность. Он признавал ошибку и говорил, что недостаточно просто соединять людей — нужно следить, чтобы эти связи использовались во благо. [1]

Формулировка звучала хорошо. Даже очень хорошо.

Но если через годы после этих слов представители Meta снова оказываются на слушаниях, под расследованиями, под давлением регуляторов и под вопросами о вреде для детей, значит, дело было не только в Cambridge Analytica, не только в одной утечке данных и не только в плохих людях, которые неправильно использовали хороший инструмент.

В 2021 году глава Instagram Адам Моссери пришёл в Сенат и заявил, что верит в Instagram как в «force for good» в жизни молодых людей. [2] Красиво звучит, особенно если произносить это спокойным корпоративным голосом на фоне слайдов о безопасности, родительском контроле и заботе о подростках. Только ситуация уже была странной: если платформа прежде всего является «силой добра», почему её руководителя вызывают в Сенат после публикации внутренних документов, где обсуждается влияние Instagram на психическое состояние подростков, образ тела, тревожность и зависимое использование?

В 2024 году сенатор Джон Оссофф в разговоре с Цукербергом подошёл к самому нервному месту: у Meta как у бизнеса есть стимул добиваться того, чтобы пользователи, включая подростков, использовали платформу больше, а не меньше. Цукерберг ответил, что хотел бы сделать продукт достаточно полезным, чтобы люди хотели пользоваться им больше. А когда разговор дошёл до фидуциарной обязанности перед акционерами и бизнес-стимула увеличивать использование платформы, прозвучала фраза, в которой как будто случайно поместилась вся философия проблемы: «We obviously are a business». [4]

Вот именно. Они бизнес — и это не упрёк, это просто описание реальности. Удивляться тут нечему. Бизнес хочет роста, удержания, вовлечённости, рекламной эффективности и предсказуемого поведения пользователя. Скандал начинается не в том, что бизнес хочет зарабатывать, а в том, что бизнес, построенный вокруг удержания внимания, становится главным архитектором информационной среды для детей, подростков и взрослых, а потом разговаривает с нами языком заботы — будто он просто помогает людям находить то, что им интересно.

На тех же слушаниях Цукерберг использовал знакомую защитную логику: надо различать корреляцию и причинность. Формально это важное различие. Нельзя честно сказать, что социальные сети уже окончательно и строго доказанно «снижают IQ человечества» или напрямую вызывают все подростковые проблемы. Всё устроено сложнее — и мир, и психика, и сама причинность в таких системах.

Но в публичной политике эта научная осторожность легко превращается в удобный щит. Пока нет идеального доказательства, можно продолжать прежнюю модель. Пока исследователи спорят о причинности, можно дальше оптимизировать вовлечённость. Пока ключевые данные находятся внутри корпораций, можно говорить обществу: «Вы же не доказали».

Особенно красиво это выглядит на фоне того, что, когда платформам выгодно внедрить новую функцию, они не ждут двадцатилетних исследований о долгосрочной пользе для человечества. Запускают, тестируют, докручивают, смотрят на удержание, рост, рекламную эффективность и поведение пользователей. Но когда речь заходит о том, чтобы ограничить выдачу примитивного, токсичного, манипулятивного или интеллектуально пустого контента, внезапно выясняется, что нужны почти недостижимые доказательства.

Нужно признать: это очень удобная асимметрия.

Европейцы уже называют это чёрным ящиком

Американские слушания показывают риторику платформ: осторожные формулировки, забота, инструменты, отсутствие окончательной причинности. Европейское регулирование переводит эту риторику в плоскость обязанностей — и это принципиально другой разговор.

В мае 2024 года Еврокомиссия открыла формальное расследование против Meta по Digital Services Act в связи с защитой несовершеннолетних на Facebook и Instagram. Комиссар Тьерри Бретон заявил, что Комиссия будет расследовать потенциальные «addictive» и «rabbit hole» effects платформ, эффективность возрастной верификации и уровень приватности несовершеннолетних в рекомендательных системах. [5]

Сам язык документа говорит о многом: addictive effects, rabbit hole effects, recommender systems. Это уже не разговор в духе «ну не сидите в телефоне» — это признание того, что сама архитектура платформы может втягивать человека, сужать его информационный коридор и усиливать вредные траектории потребления контента.

Ещё раньше, при запуске Европейского центра алгоритмической прозрачности, Бретон говорил, что DSA дал юридические инструменты, чтобы открыть «black box» алгоритмов платформ. [6] Очень точная метафора: общество видит последствия работы рекомендательных систем, но почти не видит механизм, который распределяет внимание миллионов людей.

В 2025 году исполнительный вице-президент Еврокомиссии Хенна Вирккунен сформулировала это ещё жёстче: платформы должны открывать свои системы для проверки, и DSA делает это «duty, not a choice» — обязанностью, а не вопросом доброй воли. [7]

Корпоративная логика говорит: доверьтесь нам, мы инвестируем в безопасность, у нас есть инструменты, мы следим за исследованиями. Общественная логика давно уже должна отвечать иначе: доверия недостаточно, потому что вы слишком долго были одновременно архитекторами среды, владельцами данных, оценщиками собственного вреда и получателями прибыли. Это конфликт интересов, а не просто сложная ситуация.

Почему мы листаем, даже когда уже не нравится

Меня занимает не вопрос «много ли люди сидят в телефонах», а другой: почему короткая лента так липнет к мозгу и почему человек может уже не получать удовольствия, но всё равно продолжать листать.

Сразу оговорюсь: выражение «быстрый дофамин» не вполне точное с научной точки зрения. Дофамин — не просто «гормон удовольствия», как его описывают в популярной психологии. Было бы ошибкой сводить к нему всё, что происходит в голове человека, который листает Reels. Дофамин связан с мотивацией, обучением, ожиданием награды, оценкой значимости стимула и формированием поведения, которое мозг считает перспективным. Упрощённо: он помогает мозгу отвечать не только на вопрос «мне сейчас приятно?», но и на вопрос «стоит ли продолжать, потому что там может быть что-то ценное?» [8]

Вы открыли ленту на пять минут. Через сорок минут вы уже не смеётесь, не отдыхаете и не чувствуете себя лучше. Вы раздражены, устали и немного злитесь на себя. Но палец всё равно делает следующий свайп.

Лента коротких видео удерживает не только удовольствием. Она удерживает ожиданием. Что будет следующим? Вдруг там будет смешно? Вдруг важно? Вдруг человек, который бесит, но почему-то хочется досмотреть? Вдруг новость, разоблачение, красивая картинка, конфликт, чужая глупость или что-то настолько абсурдное, что это надо отправить другу?

Не каждое видео должно быть хорошим — в этом и смысл. Если бы каждое видео было предсказуемо приятным, конвейер стимулов быстро стал бы скучнее. Сила бесконечной ленты как раз в непредсказуемости: иногда мусор, иногда скука, иногда раздражение, иногда внезапная награда. Мозгу трудно выйти из такой среды, потому что он не знает, когда именно придёт следующий «выигрыш».

Это напоминает принцип переменного подкрепления, известный в поведенческой психологии. Поведение становится особенно устойчивым, когда награда приходит не каждый раз, а непредсказуемо. В азартных играх это видно почти карикатурно, но в цифровой ленте механизм выглядит мягче, социальнее и культурнее: человек ведь не сидит у игрового автомата, он «просто отдыхает», «просто проверяет новости», «просто смотрит смешные ролики перед сном».

С точки зрения обучения мозг видит знакомую связку: действие, ожидание, непредсказуемый результат, периодическая награда, желание повторить. Свайп становится маленьким поведенческим рычагом, только вместо монет человек получает новизну, эмоцию, социальный сигнал, возмущение, смешок, узнавание, сравнение, иногда полезную информацию, а иногда просто очередной кусок цифрового шума.

«Быстрый дофамин» в этом тексте означает не «дешёвое удовольствие». Скорее, это режим, где мозг постоянно получает быстрые, непредсказуемые, эмоционально окрашенные и почти не требующие усилий стимулы, а поведение просмотра поддерживается не глубокой ценностью содержания, а самой динамикой ожидания и подкрепления.

Есть ещё одно различие, принципиальное для понимания зависимого поведения: «нравится» и «хочется» — не одно и то же. Человек может продолжать делать что-то даже тогда, когда это уже не приносит ему большого удовольствия. Он устал, ему не особенно хорошо, он сам на себя злится, но всё равно продолжает, потому что система «хочу ещё» работает отдельно от спокойного удовлетворения. [9]

В обычной жизни многие важные вещи требуют длинного цикла награды: учёба, терапия, спорт, чтение сложной книги, профессиональный рост, хорошие отношения, восстановление после зависимости, работа с тревогой, освоение языка, нормальный сон, развитие критического мышления. Там нужно терпение, повторение, способность не бросать, когда быстро не стало приятно.

Лента предлагает противоположную модель: минимум усилия, мгновенный стимул, постоянная новизна, отсутствие паузы, отсутствие настоящего завершения и бесконечное обещание, что следующий кусочек будет интереснее предыдущего.

И если человек каждый день часами живёт в такой архитектуре привычки, странно ожидать, что это вообще никак не будет тренировать его психику. Речь не о том, что после недели TikTok человек «сломался» — это было бы слишком грубо. Речь о другом: какие привычки внимания формирует среда, где всё происходит быстро, эмоционально, фрагментарно и без необходимости удерживать сложную мысль?

Соцсети работают не только через новизну, но и через социальную награду. Лайк, комментарий, репост, просмотр, подписка, реакция незнакомца, чувство «меня заметили» или, наоборот, тревожное отсутствие реакции — для человека это не пустяк, а социальный сигнал. Мы социальные существа, для нас принятие, статус, исключение, стыд, признание и сравнение с другими имеют огромную эмоциональную силу.

Платформа, которая соединяет непредсказуемую выдачу контента с непредсказуемой социальной обратной связью, получает двойной механизм удержания. Человек не только смотрит чужие стимулы, он сам становится объектом оценки: сколько посмотрели, кто лайкнул, кто промолчал, почему у другого больше, почему мой содержательный текст не залетел, а примитивный ролик получил охваты.

Это уже не просто развлечение. Это постоянная микродозировка социального сравнения.

Исследования пока не дают права на грубую формулу «соцсети ломают мозг», но уже дают право на серьёзную тревогу. Maza et al. фиксируют у подростков, которые часто проверяют соцсети, изменения чувствительности мозга к социальным наградам и наказаниям; Sherman et al. показывают, что лайки активируют области вознаграждения; Wadsley и Ihssen обобщают MRI-исследования компульсивного использования платформ. [10]

Это не приговор и не основание для простых выводов — но это точно не пустая моралистическая паника.

В результате получается не просто контентная платформа, а среда, где быстрые стимулы, переменное подкрепление, социальная оценка, алгоритмическая персонализация и отсутствие естественного конца соединяются в одну систему — машину быстрого дофамина, которая постоянно предлагает лёгкие, непредсказуемые и эмоционально заряженные подкрепления, постепенно делая труднее те формы жизни, где требуется задержка награды, глубокое внимание и терпение к сложности.

А если это связано с обратным эффектом Флинна?

Есть подозрение, которое я не хочу вычищать из текста ради академической аккуратности.

Я сторонник гипотезы, что обратный эффект Флинна — наблюдаемое в ряде стран замедление или даже снижение показателей IQ после десятилетий роста — не является просто странной статистической деталью. Мне кажется, мы действительно можем наблюдать ухудшение некоторых когнитивных привычек у больших групп людей: хуже переносится сложность, хуже удерживается длинная мысль, хуже различаются уровни аргументации, легче покупаются простые объяснения, сильнее действуют эмоциональные крючки.

Да, я понимаю, что обратный эффект Флинна нельзя свести к TikTok, Reels или Shorts. Там могут быть образование, чтение, семейная среда, питание, сон, тревожность, тестовые эффекты, культурные изменения, школа, экология, экономическое неравенство и ещё десяток факторов. Я не собираюсь делать упрощённых выводов в стиле «соцсети снизили IQ человечества» — таких доказательств пока нет.

Но если мы видим, что в ряде развитых стран прирост когнитивных показателей остановился или местами развернулся; если есть исследования, показывающие, что и рост, и разворот эффекта Флинна могут объясняться средовыми, а не генетическими факторами — почему цифровая среда, в которой сегодня растут и живут миллиарды людей, должна автоматически выводиться за скобки? [11]

Почему мы готовы обсуждать школьные программы, питание, загрязнение воздуха, сон, семейный стресс, но когда речь заходит о ленте, которая каждый день часами тренирует внимание, мы вдруг становимся невероятно осторожными и говорим: «Ну, причинность пока не доказана»?

Возможно, я ошибаюсь в масштабе. Возможно, вклад соцсетей меньше, чем мне кажется. Но я не понимаю, почему мы должны вести себя так, будто цифровая среда вообще ни при чём, — особенно если ключевые данные находятся у самих платформ.

Чтобы доказать масштабный вред рекомендательных систем, нужны данные о том, как реально ранжируется контент, какие сигналы получают больший вес, какие типы видео усиливаются, какие подавляются, какие внутренние эксперименты проводились, какие отчёты были получены и какие решения после этого приняли менеджеры. Но эти данные находятся у компаний, чья бизнес-модель может оказаться частью проблемы.

Получается странная ситуация: сначала создаётся инфраструктура, влияющая на внимание миллиардов людей, затем независимые исследователи получают ограниченный доступ к неполным данным, а потом обществу говорят: «Вы же не доказали».

В общественном здравоохранении мы не всегда ждём момента, когда вред станет катастрофически очевидным. Если есть правдоподобный механизм, массовое воздействие, уязвимые группы, коммерческий конфликт интересов и ограниченный доступ независимых исследователей к данным, разумнее задавать жёсткие вопросы заранее, а не через двадцать лет, когда нам снова скажут: «Да, возможно, мы не взяли достаточно широкий взгляд на свою ответственность».

Автоматизировать ошибку можно, а заботу о качестве ленты рано?

У этой ситуации есть своя симметрия, которую сложно не заметить.

Когда платформам выгодно внедрить новую функцию, они почему-то не ждут двадцатилетних исследований о долгосрочной пользе. Meta встраивает своего ИИ в WhatsApp и официально называет Meta AI «optional service», который может отвечать на вопросы, чему-то учить и помогать с идеями. [12] Но многие пользователи воспринимают это иначе: в интерфейсе появляется новая кнопка, новый слой взаимодействия, новое присутствие корпоративного ИИ в мессенджере, который исторически воспринимался как место частного общения. Публичная критика часто касается именно того, что Meta AI можно не использовать, но нельзя полноценно убрать из интерфейса так, как многим хотелось бы. [13]

То есть когда Meta хочет встроить ИИ в повседневный мессенджер, это можно сделать быстро и назвать optional.

У меня есть и личный опыт взаимодействия с этой системой, не только теоретическое раздражение.

Был совершенно рабочий, медицинский и бытовой кейс: человек оставил свой номер WhatsApp через мой бот, сам дал согласие на первичный контакт, после чего я написал ему первым. Ситуация не была похожа на массовую рассылку, спам, мошенничество или навязчивый маркетинг. Это была нормальная коммуникация специалиста с человеком, который сам оставил контакт для связи.

Но WhatsApp заблокировал аккаунт.

Дальше началось самое интересное: вместо понятного человеческого разбора ситуации пользователь — в данном случае я — оказывается перед автоматизированной, почти глухой системой поддержки, где нужно угадать, как сформулировать апелляцию, уложиться в лимит символов, объяснить контекст, который алгоритм не понял, и надеяться, что где-то за этим интерфейсом решение будет пересмотрено. В моём случае аккаунт довольно быстро разблокировали, но сам эпизод показателен. Не потому что «меня обидели» — ошибки модерации бывают у любых больших систем. А потому что Meta легко внедряет ИИ и автоматизацию туда, где это удобно компании, но когда алгоритм ошибается в живом человеческом контексте, человек внезапно оказывается перед стеной: доказывай, объясняй, пиши апелляцию, подстраивайся под лимиты формы, надейся, что тебя услышат.

Проблема не в том, что алгоритм ошибся. Проблема в том, что человек должен объяснять алгоритму человеческий контекст, а алгоритм не обязан объяснять человеку почти ничего.

Когда ИИ нужен платформе для масштабирования, ранжирования, автоматизации, модерации, поддержки или нового интерфейсного слоя, его внедряют быстро. Когда ИИ предлагается использовать для другой задачи — например, чтобы сделать ленту менее примитивной, менее манипулятивной и менее заточенной под быстрые реакции — внезапно появляются осторожные разговоры о сложности, неоднозначности и недостатке доказательств.

То есть автоматизировать ошибку можно уже сейчас, а автоматизировать заботу о качестве информационной среды почему-то «рано».

А теперь представим обратную ситуацию. Допустим, мы говорим: давайте с помощью ИИ не просто встраивать чат-бота в WhatsApp, а перенастраивать рекомендательные системы так, чтобы они меньше усиливали откровенно пустой, агрессивный, манипулятивный и интеллектуально примитивный контент. Давайте сделаем режим умной ленты, где алгоритм учитывает не только досмотры, лайки и комментарии, но и смысловую плотность, оригинальность, качество аргументации, наличие источников, уровень кликбейта, эмоциональную эксплуатацию и образовательную ценность.

И тут внезапно начинается хор осторожности: а кто будет решать, что умное? Где доказательства? Не будет ли это цензурой? Не слишком ли сложно? А вдруг ошибёмся?

Это не случайная непоследовательность — это рабочая логика: для масштабирования собственного бизнеса осторожность не нужна, осторожность нужна только тогда, когда речь заходит об ответственности перед пользователями.

Вопрос «кто решит, что умное?» действительно сложный. Но он не сложнее вопросов «что считать спамом», «что считать мошенничеством», «что считать опасной медицинской дезинформацией» или «что считать нарушением правил платформы». Платформы уже каждый день принимают ценностные решения. Они просто предпочитают называть их техническими.

Умная лента — это не запрет смешного, простого и лёгкого. Это право пользователя не жить в среде, где самое примитивное автоматически получает преимущество только потому, что лучше держит внимание.

Мне не нужно доказывать, что социальные сети уже «сломали мозг человечеству», чтобы требовать изменения алгоритмов. Это неверная планка доказательства. Мы не обязаны ждать идеального доказательства массового когнитивного вреда, если уже сейчас видим правдоподобный механизм риска, гигантский масштаб воздействия, коммерческий конфликт интересов и техническую возможность сделать лучше.

Мы можем изменить алгоритмы уже сейчас.

Не через запрет, не через тотальную цензуру и не через унылую ленту, где человеку вместо юмора показывают только лекции профессоров и отчёты комитетов. Речь о пропорции, снижении сверхусиления и праве пользователя на другой режим информационного питания.

Лёгкий контент должен существовать. Юмор, красота, музыка, котики, мемы, танцы, человеческие истории, эмоциональные ролики — всё это нормально. Проблема не в том, что человек иногда смотрит ерунду, а в том, что рекомендательная система может сделать ерунду главным рационом, потому что ерунда часто быстрее захватывает внимание.

ИИ уже сейчас мог бы помогать отличать полезную эмоциональность от вредной. Одно дело ролик, который смешит, утешает, вызывает эмпатию, объясняет, помогает узнать себя или увидеть другого человека сложнее. Другое дело ролик, построенный только на унижении, ярости, манипуляции, псевдоэкспертности, сексуализированном крючке, пустом скандале или примитивной провокации.

Это не всегда можно определить идеально. Но платформы и сейчас не идеально определяют спам, насилие, фейки, рекламу, нарушение авторских прав и подозрительную активность. Ошибки не мешают им модерировать, продавать рекламу, банить аккаунты, продвигать Reels и внедрять ИИ. Почему же, когда речь заходит о качестве информационной среды, от нас требуют почти философской безупречности?

Потому что вовлечённость выгоднее качества.

Почему так мало людей об этом говорит?

Меня беспокоит не только то, как устроены алгоритмы, но и то, почему так мало людей об этом говорит вслух.

Я понимаю, что эксперты говорят. Исследователи пишут статьи, регуляторы выпускают документы, сенаторы проводят слушания, журналисты делают расследования, бывшие сотрудники платформ дают показания. Но я сейчас не об этом. Я о простых людях, которые каждый день открывают ленту, видят, как там побеждает всё более примитивный, липкий, раздражающий и пустой контент, закрывают приложение, потом снова открывают, снова раздражаются и снова молчат.

Простых людей, которые вслух формулируют эту проблему, слишком мало.

Я даже собрал небольшую фокус-группу из 86 человек. Это не научное исследование, не репрезентативная выборка и не доказательство. Но 82 человека из 86 подтвердили моё ощущение: чем тупее и примитивнее ролик, тем выше шанс, что он «залетит». Для меня это не доказательство, но важный сигнал. Люди это видят, чувствуют, обсуждают на кухнях и в личных переписках, но редко превращают это ощущение в ясную общественную претензию.

Возможно, потому что сама проблема плохо видна. Когда человек ест испорченный продукт, связь между продуктом и отравлением может быть очевидной. А когда он годами живёт внутри среды, которая делает его более раздражительным, более рассеянным, менее терпеливым к сложности и более зависимым от быстрых стимулов, это не выглядит как одно событие. Никто не выходит из TikTok с диагнозом «острое повреждение способности к сложной мысли». Всё происходит медленно, распределённо и почти незаметно.

Возможно, людям неловко признать собственную уязвимость. Гораздо проще сказать «я просто отдыхаю», чем признать, что приложение, созданное тысячами умных людей и оптимизированное на миллиардах поведенческих сигналов, действительно умеет удерживать тебя лучше, чем тебе хотелось бы.

Возможно, критиковать ленту сегодня почти автоматически означает выглядеть занудой или снобом. Стоит сказать, что примитивный контент вытесняет содержательный, и тебе сразу отвечают: «А кто ты такой, чтобы решать, что примитивное?» Это удобный способ не обсуждать архитектуру платформы, а перевести разговор в область вкусов и обид.

Но вопрос не в том, чтобы запрещать котиков, мемы, танцы, шутки и лёгкий контент. Вопрос в том, почему рекомендательные системы, способные тонко подбирать рекламу, прогнозировать интересы и удерживать человека у экрана, якобы не способны настраивать более здоровую пропорцию информационного рациона.

Возможно, люди мало говорят об этом ещё и потому, что сама среда плохо распространяет такие разговоры. Чтобы критиковать алгоритмическое поощрение примитивности, нужно быть видимым внутри цифрового супермаркета, который часто поощряет именно примитивность. Получается почти идеальная защита: сложная критика плохо летит, потому что критикует систему, где лучше летит простое, быстрое и эмоционально липкое.

Что делать, если ты не еврокомиссар

Я не думаю, что всё должны решать только регуляторы, хотя без регуляторов уже нельзя. Когда Еврокомиссия говорит об addictive effects, rabbit-hole effects и обязанности платформ открывать свои системы для проверки, это важный шаг: гиганты такого масштаба добровольно не станут полностью прозрачными. Компании, которые зарабатывают на удержании внимания, не должны сами быть единственными судьями того, безопасно ли они это внимание удерживают.

Но если мы решим, что всё должны сделать только регуляторы, мы снова отдадим собственную субъектность кому-то наверх.

Обычные люди тоже могут кое-что делать. Это не похоже на красивую революцию с флагами, но общественное давление редко начинается с миллионов. Оно начинается с момента, когда достаточное количество людей перестаёт считать личным капризом то, что на самом деле является системной проблемой.

Перестать говорить о проблеме языком индивидуальной слабости — «сам виноват, меньше сиди в телефоне» — это уже что-то. Я отвечаю за своё поведение, но платформа отвечает за архитектуру среды, которую она создала, и смешивать эти два уровня ответственности выгодно только платформе.

Можно требовать конкретного, а не абстрактной «безопасности»: режима умной ленты без бесконечного дофаминового усиления, понятного переключателя на хронологическую выдачу, ограничения сверхраскрутки контента, построенного на ярости и кликбейте, доступа независимых исследователей к данным, прозрачных отчётов о том, какие типы контента алгоритм реально усиливает, отдельных настроек для подростков, где целью является не максимальное удержание, а минимизация вредных траекторий.

И — это, может, самое неудобное — можно перестать помогать системе распространять то, что сами считаем мусором. Для алгоритма наше возмущение не является протестом. Это просто ещё один сигнал вовлечённости. Каждый раз, когда мы досматриваем из злости, спорим под откровенным rage-bait или пересылаем «посмотри, какой идиот», мы сами подкармливаем механизм, который критикуем.

Но личная гигиена внимания не заменяет политического вопроса. Маска не решает проблему загрязнения воздуха. Совет «просто меньше листай» не решает проблему среды, которая спроектирована так, чтобы листать было трудно остановить.

Платформа, которая влияет на миллиарды людей, давно перестала быть просто приложением. Это инфраструктура — и инфраструктура должна быть подотчётной.

Не надо ждать, пока вред станет необратимым

Нам не обязательно ждать окончательного доказательства, что социальные сети реально «отупляют» людей, чтобы уже сейчас требовать изменения рекомендательных алгоритмов.

Это не отказ от науки, а нормальная логика предосторожности — та самая, которой руководствуются в общественном здравоохранении, когда не ждут идеального доказательства вреда, если механизм риска уже правдоподобен.

Если есть правдоподобный механизм вреда, массовое воздействие, уязвимые группы, коммерческий конфликт интересов, скрытые внутри компаний данные и техническая возможность сделать более здоровую архитектуру ленты, то требование «сначала докажите всё окончательно» звучит не как научная строгость, а как защита статус-кво.

Тем более что речь не идёт о запрете контента. Речь идёт о том, чтобы перестать считать вовлечённость единственным или главным показателем качества.

Человек может быть вовлечён в драку, запой, азартную игру, токсичные отношения, секту, бесконечный спор в комментариях и трёхчасовой скроллинг перед сном. Вовлечённость означает только то, что внимание захвачено. Она не означает, что с человеком происходит что-то хорошее.

Я сам человек, я тоже устаю, тоже хочу иногда ничего не анализировать и тоже понимаю соблазн простого контента — и именно поэтому моя претензия не к тем, кто открывает ленту после трудного дня, а к тем, кто построил среду, где человеческая уязвимость стала сырьём, удержание внимания стало целью, а разговор об ответственности годами тонет в корпоративных формулировках о безопасности, пользе и недостаточности доказательств.

Понятно, что один пользователь не заставит Meta, TikTok или YouTube изменить бизнес-модель. Но молчание обычных людей позволяет платформам продолжать изображать проблему как частный дискомфорт отдельных зануд, родителей, врачей, учителей и «людей, которые просто не поняли новый интернет».

Нет. Мы поняли.

Мы поняли, что вовлечённость не равна пользе, что лента не просто отражает интересы, а формирует их, что человеческая уязвимость стала бизнес-моделью, а требование «дайте окончательные доказательства» звучит особенно удобно, когда ключевые данные находятся у тех, кто зарабатывает на этой системе.

И мы имеем право требовать другого цифрового пространства: не стерильного, не скучного, не цензурного, но такого, где самые мощные алгоритмы планеты не будут оптимизированы под самые примитивные части человеческой психики.

Я не знаю, насколько мы уже опоздали. Но через двадцать лет несколько поколений вырастут в среде, где сложная мысль каждый день проигрывала короткому раздражителю, — и тогда нам снова скажут, что не взяли достаточно широкий взгляд на ответственность.

Если цена удержания у экрана состоит в деградации внимания, мышления, вкуса, терпения к сложности и способности к нормальному разговору, то это уже не «особенность алгоритма».

Это моральный выбор.

И за этот выбор должны отвечать не только пользователи, которым говорят «просто меньше сидите в телефоне», но и те, кто создал машину, где наше внимание стало топливом.

На чём основаны фактические фрагменты текста.

Это не научная статья и не доказательство причинной связи между соцсетями и снижением IQ. Это публицистический текст с опорой на исследования, регуляторные документы и личные наблюдения.

[1] Mark Zuckerberg, Written Testimony before the Senate Judiciary and Commerce Committees, 10 April 2018 — источник фразы “didn’t take a broad enough view of our responsibility” и признания, что Facebook должен учитывать вред от своих инструментов, а не только их пользу.
https://www.judiciary.senate.gov/imo/media/doc/04-10-18%20Zuckerberg%20Testimony.pdf

[2] Adam Mosseri, Written Testimony before the U.S. Senate Commerce Committee, 8 December 2021 — источник фразы “Instagram can be a force for good in the lives of young people”.
https://www.commerce.senate.gov/wp-content/uploads/media/doc/Mosseri%20Testimony.pdf

[3] Официальные описания рекомендательных систем Meta, TikTok и YouTube: Meta описывает Facebook Feed как систему персонализированного ранжирования с множеством prediction models; TikTok описывает For You через пользовательские действия, информацию о видео и настройки устройства; YouTube формулирует цели рекомендаций как помощь в поиске видео и максимизацию долгосрочной удовлетворённости зрителя.
Meta — Our Approach to Facebook Feed Ranking:
https://transparency.meta.com/features/ranking-and-content/

Meta — Facebook Feed AI System:
https://transparency.meta.com/features/explaining-ranking/fb-feed/

TikTok — How TikTok recommends content:
https://support.tiktok.com/en/using-tiktok/exploring-videos/how-tiktok-recommends-content

YouTube — YouTube's Recommendation System:
https://support.google.com/youtube/answer/16533387?hl=en

[4] Senator Jon Ossoff, exchange with Mark Zuckerberg, 31 January 2024 — источник обсуждения бизнес-стимула Meta увеличивать использование платформы и фразы “We obviously are a business”.
https://www.ossoff.senate.gov/press-releases/watch-sen-ossoff-presses-mark-zuckerberg-on-childrens-safety-online/

[5] European Commission, DSA: Commission opens formal proceedings against Meta, 15 May 2024 — источник про расследование потенциальных “addictive” и “rabbit hole” effects платформ, возрастную верификацию и рекомендательные системы в отношении несовершеннолетних.
https://ec.europa.eu/commission/presscorner/detail/en/ip_24_2664

[6] European Commission, DSA enforcement: Commission launches European Centre for Algorithmic Transparency, 18 April 2023 — источник цитаты Тьерри Бретона о том, что DSA дал юридические инструменты, чтобы открыть “black box” алгоритмов платформ.
https://ec.europa.eu/commission/presscorner/detail/en/ip_23_2186

[7] European Commission, Commission preliminarily finds TikTok and Meta in breach of DSA transparency obligations, 24 October 2025 — источник цитаты Хенны Вирккунен о том, что DSA делает доступ к проверке “duty, not a choice”.
https://ec.europa.eu/commission/presscorner/detail/en/ip_25_2503

[8] Wolfram Schultz, Dopamine reward prediction error coding, Dialogues in Clinical Neuroscience, 2016 — источник для объяснения dopamine reward prediction error: разницы между ожидаемой и полученной наградой как механизма обучения.
https://pmc.ncbi.nlm.nih.gov/articles/PMC4826767/

Альтернативная страница PubMed:
https://pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/27069377/

[9] Kent C. Berridge, Terry E. Robinson, Liking, Wanting and the Incentive-Sensitization Theory of Addiction, American Psychologist, 2016 — источник для различия “wanting” и “liking”: мотивационного “хочу” и гедонического “нравится”.
https://pmc.ncbi.nlm.nih.gov/articles/PMC5171207/

Альтернативная страница PubMed:
https://pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/27977239/

[10] Исследования о соцсетях, лайках, подростковом мозге и MRI-данных по проблемному использованию соцсетей.

Maza et al., Association of Habitual Checking Behaviors on Social Media With Longitudinal Functional Brain Development, JAMA Pediatrics, 2023 — о связи привычной проверки соцсетей у подростков с изменениями чувствительности мозга к социальным наградам и наказаниям.
https://jamanetwork.com/journals/jamapediatrics/fullarticle/2799812

Альтернативная страница PubMed:
https://pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/36595277/

Sherman et al., The Power of the Like in Adolescence, Psychological Science, 2016 — о лайках как форме социального подкрепления и реакции подросткового мозга на популярность контента.
https://pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/27247125/

Полный текст в PMC:
https://pmc.ncbi.nlm.nih.gov/articles/PMC5387999/

Wadsley & Ihssen, A Systematic Review of Structural and Functional MRI Studies Investigating Social Networking Site Use, Brain Sciences, 2023 — обзор MRI-исследований проблемного/компульсивного использования социальных сетей.
https://pmc.ncbi.nlm.nih.gov/articles/PMC10216498/

Альтернативная страница PubMed:
https://pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/37239257/

[11] Обратный эффект Флинна и средовая интерпретация изменений когнитивных показателей.

Bratsberg & Rogeberg, Flynn effect and its reversal are both environmentally caused, PNAS, 2018 — норвежские данные, показывающие, что рост, turning point и последующий decline эффекта Флинна могут быть восстановлены из within-family variation, что поддерживает средовую интерпретацию.
https://www.pnas.org/doi/10.1073/pnas.1718793115

Альтернативная страница PubMed:
https://pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/29891660/

Pietschnig & Voracek, One Century of Global IQ Gains: A Formal Meta-Analysis of the Flynn Effect, Perspectives on Psychological Science, 2015 — метаанализ глобальных IQ gains за 1909–2013 годы.
https://pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/25987509/

Страница журнала:
https://journals.sagepub.com/doi/abs/10.1177/1745691615577701

[12] WhatsApp Help Center, About Meta AI — официальный источник, где Meta AI в WhatsApp описывается как optional service, который может отвечать на вопросы, учить чему-то и помогать с идеями.
https://faq.whatsapp.com/2257017191175152

Дополнительная справка WhatsApp о Meta AI:
https://faq.whatsapp.com/666767195111959

[13] Публичная критика Meta AI в WhatsApp: материалы о том, что Meta AI можно не использовать или минимизировать, но нельзя полноценно убрать/удалить из интерфейса так, как хотели бы многие пользователи.

Wired — What Is the Meta AI Button in WhatsApp, and How Do I Remove It?
https://www.wired.com/story/what-is-the-meta-ai-button-in-whatsapp-and-how-do-i-remove-it

AP — One Tech Tip: Want to turn off Meta AI? You can't — but there are some workarounds
https://apnews.com/article/fd778171e2a1e7098d7b3756deb5587b

El País / Cinco Días — ¿Por qué desactivar Meta IA en WhatsApp? Motivos clave y pasos para conseguirlo
https://cincodias.elpais.com/smartlife/lifestyle/2025-04-14/desactivar-meta-ai-whatsapp.html

Мой личный канал в ТГ - https://t.me/kislersworld

Канал "Доктор Кислер о зависимостях" - https://t.me/doctorkisler

Даже справедливая война портит людей. Но несправедливая портит быстрее. И ужаснее.

2026-06-10T20:19:03.817Z

Есть мысли, которые особенно трудно произносить в воюющей стране, потому что они звучат почти как предательство именно в тот момент, когда у людей ещё не высохли глаза после похорон, когда кто-то ждёт близких из плена, когда дети знают дорогу в убежище лучше, чем во двор, а утро начинается не с кофе, а с проверки новостей, списков погибших и сообщений из армейских чатов.

Одна из таких мыслей звучит так: даже справедливая война деформирует общество.

Не делает его автоматически преступным, не отнимает у него права на защиту, не уравнивает нападающего и обороняющегося, не превращает жертву агрессии в агрессора задним числом, но всё равно деформирует. Медленно, почти незаметно, через язык, через привычку к жестокости, через усталость от сострадания, через подозрительность, через желание наконец перестать быть беспомощным и почувствовать, что на этот раз мы не просим, не объясняем, не оправдываемся, а отвечаем.

Я пишу об этом не из безопасной позиции человека, который рассматривает войну как шахматную партию на карте. Часть этих мыслей появилась у меня не после чтения политических колонок и не после очередного спора в интернете, а в результате очень конкретной терапевтической работы с людьми, живущими в Израиле, в том числе с теми, у кого война, террор, сирены, новости о погибших и заложниках уже давно перестали быть «событиями» и стали частью нервной системы.

В кабинете, пусть даже онлайн-кабинете, война выглядит иначе, чем в новостной ленте. Там она приходит не лозунгами, а бессонницей, вздрагиванием от резкого звука, невозможностью расслабиться, раздражением на близких, приступами вины за то, что ты жив, яростью, которая появляется быстрее мысли, и той особой усталостью, когда человек вроде бы говорит о политике, но на самом деле говорит о своём теле, которое слишком долго живёт в режиме опасности.

И именно поэтому мне трудно смотреть на войну только через вопрос «кто прав?». Этот вопрос важен, иногда он принципиален, и нападение действительно нельзя уравнивать с обороной. Но психотерапевтическая работа очень быстро показывает другое: даже если человек находится на стороне, у которой есть реальное право защищаться, сама длительная жизнь в угрозе постепенно меняет его восприятие, язык, моральные реакции и способность выдерживать сложность.

Война меняет не только карту и количество погибших. Она меняет внутренний климат общества, причём делает это не грубо, не сразу, не так, чтобы однажды утром все проснулись другими людьми, а через постепенное смещение нормы: какие слова становятся допустимыми, какие вопросы начинают казаться опасными, какие эмоции считаются правильными, а какие почти вражескими. В мирной жизни человек ещё может позволить себе сложность, сомнение, моральную амбивалентность, сочувствие сразу нескольким сторонам, но война требует от него более грубой психической работы, где надо быстро отличить своих от чужих, опасное от безопасного, предателя от союзника, трусость от осторожности, стойкость от жестокости.

Именно поэтому так важно не путать два разных вопроса. Один вопрос состоит в том, имела ли страна право защищаться, а другой в том, становится ли всё, что она делает дальше, справедливым только потому, что исходная причина была справедливой.

Это разные этажи моральной оценки. Можно быть правым в причине войны и всё равно ошибаться в способах её ведения. Можно защищать своих граждан и одновременно постепенно снижать чувствительность к чужим гражданским. Можно иметь реального врага и при этом начать видеть врага шире, чем он есть. Можно воевать против террористов, армии или агрессора, но в какой-то момент психологически перенести вину на целые группы людей, которым просто не повезло родиться, жить или оказаться по другую сторону.

Это не делает ситуацию симметричной. Нападение и оборона не равны, террор и защита от террора не равны, агрессия и сопротивление агрессии не равны, но именно потому, что они не равны, особенно важно не превращать правоту исходной позиции в пожизненную моральную индульгенцию.

Крепость, которая действительно окружена.

На примере Израиля это видно особенно болезненно, потому что здесь невозможно честно сказать: «люди просто придумали себе угрозу». Нет, не придумали. Историческая память не придумана, Холокост не придуман, (о его "придуманности" рассуждают либо откровенные тупицы либо люди без остатков морали) войны, террор, ракетные обстрелы, заложники, ненависть соседей, антисемитизм, ощущение маленькой страны, которая слишком часто должна доказывать миру очевидное право на существование, всё это не фантазия и не "коллективная невротическая конструкция".

Именно поэтому разговор становится таким сложным. Когда крепость действительно хотя бы частично окружена, очень легко решить, что любое чувство "осаждённости" является не симптомом, а зрелым пониманием реальности. Если по тебе стреляли, если твоих людей убивали, если твоих детей прятали в убежища, если мир действительно иногда реагировал на твою боль подозрительно холодно или лицемерно, то фраза «мир против нас» начинает казаться не искажением, а наконец-то трезвостью.

Когда работаешь с людьми, пережившими травматический опыт, особенно с симптомами посттравматического стрессового расстройства, постепенно начинаешь лучше понимать одну неприятную вещь: постоянное сканирование угрозы не возникает из глупости или испорченного характера. Часто это вполне понятный след реальной опасности. Человек не «накручивает себя» в бытовом смысле, он живёт с нервной системой, которая уже однажды убедилась, что страшное действительно может случиться!

И в этом смысле израильская психика, если говорить очень грубо и обобщённо, не похожа на психику общества, которое просто решило поиграть в историческую обиду. Там слишком много реальных причин для тревоги. Но именно поэтому деформация может быть особенно незаметной: когда страх имеет основания, человеку труднее увидеть момент, в котором нормальная настороженность превращается в тотальную подозрительность, а защита от реального врага начинает расширяться до морального недоверия ко всем, кто недостаточно похож на союзника.

На терапии это иногда слышно в очень простых фразах. Человек говорит вроде бы о новостях, о правительстве, о врагах, о международной реакции, но за этим звучит не только политическая позиция, а состояние организма: «я больше никому не верю», «они все против нас», «нельзя расслабляться», «если мы хоть чуть-чуть ослабнем, нас уничтожат». И с такими фразами нельзя обращаться грубо, как с обычной ошибкой мышления. Сначала в них надо услышать страх. Но если остановиться только на страхе и никогда не возвращать человека к различению, то травма начинает незаметно работать как политическая программа.

Так появляется психология осаждённой крепости. У неё есть честное основание, потому что иногда крепость и правда осаждают, но у неё есть и своя внутренняя патология: чем дольше человек живёт внутри стен, тем легче ему начать считать подозрительность мудростью, ожесточение реализмом, а моральное сомнение слабостью.

Поначалу эта психология даже помогает. Она собирает общество, даёт чувство плеча, позволяет выдерживать страх, мобилизует, возвращает людям ощущение, что они не одиноки перед угрозой. Но затем та же самая психология начинает брать плату: она сужает поле эмпатии, создаёт моральные очереди, где свои всегда проходят первыми, а чужие если и допускаются к сочувствию, то только после длинной проверки на политическую благонадёжность.

И вот уже чужой ребёнок перестаёт быть просто ребёнком, потому что он становится «ребёнком той стороны»; чужая мать перестаёт быть просто матерью, потому что превращается в «мать из враждебной среды»; чужой погибший перестаёт быть биографией, лицом и разрушенной семьёй, потому что всё чаще воспринимается как спорная цифра, информационный повод, предмет подозрения: а точно ли погиб, а кто сообщил, а почему они там были, а кого они поддерживали?

Это и есть один из первых признаков военной деформации: смерть своих остаётся человеческой, а смерть чужих начинает проходить через фильтр политической пригодности.

Как война меняет мышление.

Война почти всегда усиливает те когнитивные искажения, которые в обычной жизни и так присутствуют, но в условиях угрозы становятся не ошибками, а будто бы инструментами выживания.

Самое очевидное из них, это эвристика доступности. То, что ярко, страшно, кроваво, визуально невыносимо, начинает казаться не частью реальности, а её полной моделью. Если человек видел кадры нападения, похищений, убитых детей, изуродованных тел, плачущих родителей, он уже не будет воспринимать конфликт через статистику, юридические категории или политическую историю. Его мозг будет работать иначе: раз это случилось, значит, это может случиться снова; раз они это сделали, значит, они способны на всё; раз мы не ударим первыми, значит, ударят по нам.

Такое мышление понятно. Было бы странно требовать от травмированного общества хладнокровия лабораторного наблюдателя. Но проблема начинается тогда, когда самый страшный эпизод становится объяснением всего и разрешением почти на всё.

Затем включается туннель подтверждения. Человек начинает искать не информацию, а опору для уже возникшего чувства. Ему нужны не данные, а подтверждение: что они понимают только силу, что с ними невозможно договориться, что гуманитарные паузы являются слабостью, что мир лицемерен, что критики на самом деле ненавидят нас, что сомневающиеся просто не видели того, что видели мы. Всё, что подтверждает эту картину, кажется трезвым анализом. Всё, что её осложняет, воспринимается как чужая пропаганда.

Очень быстро возникает и гомогенизация чужой группы. Противник перестаёт быть множеством людей с разными степенями ответственности, страха, соучастия, несогласия, принуждения, невезения и беспомощности. Он превращается в сплошное «они»: они все знали, они все поддерживали, они все радовались, они все молчали, они все воспитаны так, они все поймут только силу.

Слово «все» в военное время вообще становится одним из самых опасных слов. Оно снимает необходимость различать, а различение на войне и есть последняя тонкая перегородка между обороной и коллективным наказанием.

Параллельно включается фундаментальная ошибка атрибуции. Свои жестокие действия объясняются ситуацией: нас вынудили, иначе нельзя, это трагическая необходимость, мы защищаемся, это цена войны. Чужие жестокие действия объясняются сущностью: они такие, у них такая культура, такая идеология, такая ненависть, такая природа. Наши ошибки трагичны, их ошибки разоблачают суть; наши преступления, если они признаются, исключения, а их преступления, даже когда их совершают конкретные люди, слишком легко превращаются в доказательство коллективной порочности.

Потом появляется ложная дилемма. Либо мы идём до конца, либо нас уничтожат. Либо поддерживаем всё, что делает армия и правительство, либо помогаем врагу. Либо полная победа, либо капитуляция. Либо безопасность, либо гуманистические иллюзии. В такой рамке исчезает возможность взрослой позиции, где человек может одновременно поддерживать право страны на самооборону, требовать освобождения заложников, уважать солдат, скорбеть по своим, ужасаться террору, критиковать правительство, требовать расследований и не соглашаться с превращением чужих гражданских в расходный материал истории.

Но война не любит такие длинные предложения. Ей удобнее лозунг.

Эмпатия, которая не выдерживает всего.

Есть ещё одна вещь, о которой редко говорят честно: человеческая эмпатия не бесконечна. Она не работает как международный фонд, который может ежедневно распределять сострадание по всем пострадавшим в равной пропорции. Когда вокруг слишком много боли, психика начинает экономить.

Сначала человек говорит себе, что сейчас он должен думать о своих, и это естественно. Потом он начинает чувствовать, что не может каждый день переживать ещё и за чужих, и это тоже понятно. Но затем появляется следующий, куда более опасный переход: в конце концов, они сами допустили, сами поддержали, сами молчали. Этот переход не всегда заметен, не всегда злонамерен и совсем не всегда начинается с ненависти, но именно он постепенно превращает психическую защиту в моральную позицию.

В терапии людей с травмой особенно хорошо видно, что сужение эмпатии часто начинается не с жестокости, а с перегрузки. Человек уже не может вместить ещё одну чужую боль, потому что собственная боль и боль своей группы заняли всё внутреннее пространство. Он не обязательно хочет быть бесчеловечным. Он просто больше не хочет чувствовать.

И это очень важное различие. Снаружи такая реакция может выглядеть как холодность или даже бесчеловечность, но внутри часто лежит истощение. Когда человек говорит: «я не могу думать об их детях, я думаю о наших», в этой фразе может быть не только идеология, но и психическая защита от распада. Однако именно здесь проходит тонкая граница: понять защитный механизм не значит сделать его моральной нормой.

Психотерапия вообще часто учит неудобной двойственности. Можно понимать, почему человек ожесточился, и при этом не романтизировать его ожесточение. Можно понимать, почему ему легче ненавидеть, чем горевать, и при этом не превращать ненависть в доказательство трезвости. Можно видеть, что за политической жёсткостью иногда стоит травма, и всё равно задавать вопрос: помогает ли эта жёсткость жить, думать и оставаться человеком, или она просто продолжает войну внутри самого человека?

Так сострадание начинает казаться ресурсом с нулевой суммой: если я признаю боль чужих, я как будто уменьшу боль наших. Хотя в действительности зрелая моральная позиция не работает по этой бухгалтерии. Можно признавать уникальность своей травмы и при этом не отменять чужую человеческую реальность. Но война всеми силами убеждает человека в обратном.

Ещё один способ психики выдерживать ужас, это идентификация с силой. Когда человек долго чувствовал беспомощность, унижение, страх и зависимость от обстоятельств, ему почти физически хочется оказаться на стороне мощи: на стороне армии, авиации, спецслужб, железного ответа, человека с жёстким лицом, который обещает, что теперь они будут бояться нас.

В этом есть понятная человеческая потребность больше не быть жертвой. Но там, где желание перестать быть жертвой превращается в удовольствие от чужой беспомощности, начинается уже не защита, а моральное повреждение.

Есть и моральное лицензирование через травму. Самая опасная его формула звучит почти безупречно с точки зрения чувства: после того, что сделали с нами, мы имеем право. Внутри этой фразы много настоящего: настоящая боль, настоящий гнев, настоящий ужас, настоящая потребность в безопасности. Но в ней есть и яд, потому что травма объясняет ярость, но не может отменять ограничения; она объясняет желание наказания, но не делает коллективное наказание справедливым; она объясняет страх перед повторением, но не превращает всякого чужого гражданского в законную мишень для нашего отчаяния.

Когда справедливая война начинает портиться.

Справедливая война редко становится менее справедливой за один день. Обычно она портится постепенно, так, что каждый отдельный шаг ещё можно объяснить, но вся траектория уже начинает вести в другое место.

Сначала цель ясна и почти не вызывает вопросов: защитить граждан, остановить нападение, вернуть похищенных, уничтожить непосредственную угрозу. Затем цель расширяется: нужно изменить реальность, нужно переписать правила, нужно сделать так, чтобы они никогда больше не смогли. Потом цель становится ещё более туманной: обеспечить безопасность на поколения, добиться окончательной победы, устранить саму возможность угрозы.

И вот здесь возникает ловушка. Чем грандиознее и абстрактнее цель, тем труднее понять, когда война должна закончиться. Освобождение конкретных людей можно проверить, прекращение конкретных обстрелов можно обсуждать, разрушение конкретной военной инфраструктуры можно оценивать, а вот «окончательная безопасность» является горизонтом, который отодвигается каждый раз, когда к нему приближаются. В реальном мире окончательной безопасности не бывает, а значит, война, объявленная ради окончательной безопасности, рискует стать бесконечной.

Следующий шаг, политическая подмена. Власть начинает говорить не только от имени государства, но и от имени боли. Она как будто присваивает травму общества и превращает её в бронежилет для собственных решений. Кто критикует стратегию, тот не уважает погибших; кто требует расследований, тот бьёт в спину армии; кто говорит о гражданских потерях другой стороны, тот забыл о наших жертвах; кто сомневается в целях войны, тот играет на руку врагу.

Так забота о стране постепенно подменяется лояльностью к текущей линии правительства. А лояльность к текущей линии правительства подаётся как единственно возможная форма патриотизма.

В этот момент даже справедливая оборона может стать политическим ресурсом. Страх перестаёт быть только реакцией общества, он становится инструментом управления. Война начинает защищать не только граждан, но и власть от вопросов, выборов, расследований, ответственности, сменяемости, нормальной политической конкуренции. Чем дольше длится война, тем удобнее становится фраза «сейчас не время», потому что в неё можно положить почти всё: не время спрашивать, не время критиковать, не время менять лидеров, не время разбираться, кто ошибся, не время говорить о цене, не время жалеть чужих.

Но если всё время не время, то когда именно наступит время быть свободным обществом?

Несправедливая война: когда моральная пустота требует декораций.

Теперь важно сравнить это с войной другого типа, с войной, у которой изначально нет честного морального основания, но есть огромная государственная машина, умеющая производить лозунги, страх, героические декорации и словарь, в котором нападение называется защитой, вторжение освобождением, оккупация восстановлением исторической справедливости, а чужая разрушенная жизнь, к сожалению, неизбежными издержками большой миссии.

Если даже справедливая война способна деформировать людей, то несправедливая делает это быстрее и грязнее. И я бы сказал - страшнее! Потому что справедливая война, при всех своих рисках, опирается хотя бы на реальное ядро: на нас напали, мы защищаемся, мы хотим вернуть своих, мы хотим остановить угрозу. Это ядро не защищает от ожесточения, но оно существует.

В несправедливой войне такого ядра нет, поэтому его приходится имитировать. И чем слабее основание, тем громче должны звучать слова о священной миссии; чем очевиднее агрессия, тем гуще становится туман; чем проще главный вопрос, что наши войска делают на чужой земле, тем сложнее становятся телевизионные ответы.

Обществу в такой войне приходится не просто терпеть страх и потери. Ему приходится жить внутри лжи, которую нужно ежедневно обслуживать: иногда активно, когда человек сам кричит нужные фразы; иногда пассивно, когда он молчит; иногда с усталой осторожностью, когда он говорит «не всё так однозначно»; иногда с показным цинизмом, где «все так делают»; иногда с бытовым самосохранением, где «у меня семья, работа, ипотека, я не хочу проблем»; иногда с той особой формой морального самоуспокоения, когда человек вроде бы ничего не поддерживает, но и ничего не осуждает, потому что осуждение потребовало бы признать собственное бессилие или собственное соучастие.

С несправедливыми войнами, которые приходится называть осторожно, ситуация психологически другая. Там тоже есть травмированные люди, тоже есть страх, тоже есть семьи, потери, тревога, мобилизация, разорванные судьбы. Но моральная атмосфера устроена иначе, потому что обществу приходится обслуживать не только боль, но и ложь.

Если в справедливой оборонительной войне человек может быть психологически деформирован реальной угрозой, то в несправедливой войне к страху добавляется ещё один токсичный слой: необходимость постоянно переименовывать происходящее. Нельзя прямо сказать, что происходит; нельзя прямо спросить, зачем; нельзя прямо назвать чужую землю чужой, чужой город чужим, чужую смерть человеческой, а собственное молчание молчанием. И это создаёт не просто тревогу, а хроническое расщепление.

Психотерапевтически это можно описать почти как жизнь в двойной реальности. Одна часть человека что-то чувствует, видит, понимает, иногда даже стыдится, а другая часть срочно объясняет, почему не надо туда смотреть. В справедливой войне психика может сужаться от боли. В несправедливой войне она часто расщепляется от необходимости не знать то, что она в каком-то смысле уже знает.

В справедливой войне общество может ожесточаться от боли. В несправедливой войне оно часто гниёт от необходимости не видеть очевидного.

Почему усталость там приходит быстрее.

Усталость в справедливой войне страшна, но она может быть соединена со смыслом. Люди устают от мобилизации, похорон, сирен, экономического давления, неизвестности, страха за близких, но у них остаётся внутренний ответ: мы защищаем дом. Этот ответ не решает всех моральных проблем, но он удерживает психику от полного распада.

В несправедливой войне усталость имеет другой вкус. Она не только физическая и эмоциональная, она моральная. Человек устаёт не просто от плохих новостей, он устаёт от необходимости жить в кривой конструкции, где всё очевидное надо переименовывать.

Приходится делать вид, что страна не нападала, хотя её войска почему-то оказались на чужой земле; что она никого не оккупирует, хотя чужие города начинают объявляться её собственными; что она спасает людей, хотя эти люди почему-то бегут от спасителей; что она борется со злом, хотя зло приходится искать всё дальше, потому что оно никак не заканчивается; что она несёт мир, хотя после неё остаются руины; что она достаточно сильна для исторической миссии, но почему-то настолько хрупка, что за слова, плакаты и вопросы нужно наказывать собственных граждан.

Такое раздвоение требует огромной психической энергии, и люди начинают искать способы не сойти с ума.

Один способ, фанатизм. Фанатику легче, потому что у него нет необходимости каждый день заново удерживать сложность. Все факты уже заранее распределены по правильным полкам: если наши ударили, значит, было надо; если чужие погибли, значит, сами виноваты; если кто-то сомневается, значит, предатель; если мир осуждает, значит, боится нашего величия.

Другой способ, цинизм. Он выглядит умнее фанатизма, но часто служит той же цели: избежать морального выбора. «Все врут», «все империи так делают», «маленьких всегда давят», «история пишется победителями», «геополитика не для нежных». Циник как будто поднимается над наивными моралистами, но на практике очень часто оказывается просто человеком, который нашёл элегантный способ не мешать сильному.

Третий способ, диссоциация. Люди продолжают жить, работать, покупать продукты, обсуждать ремонт, смотреть сериалы, ругаться из-за цен, планировать отпуск, поздравлять детей с экзаменами, а где-то в соседнем отсеке сознания лежит то, что делается от имени их страны. Отсек закрыт не потому, что человек обязательно одобряет происходящее, а потому, что если открыть дверь, привычная жизнь может стать невыносимой.

Четвёртый способ, агрессия против сомневающихся. Это особенно характерно для обществ, где внутренняя правда слишком опасна. Тот, кто задаёт вопрос вслух, становится раздражителем не только для власти, но и для обычного человека, который с трудом удерживает своё «я ничего не знаю», «я вне политики», «там разберутся», «не нам судить». Сомневающийся мешает спокойно не думать, поэтому его хочется пристыдить, выгнать, уволить, объявить чужим, заставить замолчать.

Так несправедливая война быстро создаёт атмосферу, в которой доносительность кажется патриотизмом, трусость осторожностью, равнодушие мудростью и т.д

Вторая война: против собственного населения.

У несправедливой войны почти всегда есть два фронта. Первый направлен наружу, против другой страны, её городов, людей, памяти, права на самостоятельность. Второй направлен внутрь, против собственного общества, потому что нормальный человек не так уж легко соглашается с разрушением чужой жизни, если ему оставить язык, факты и право задавать вопросы.

Поэтому власть начинает воевать со словами. Нельзя называть войну войной, вторжение вторжением, оккупацию оккупацией; нельзя слишком подробно считать погибших, нельзя задавать слишком простой вопрос, нельзя жалеть не тех, нельзя сомневаться в том месте, где от тебя ждут гордости.

Запрет слов кажется юридической мерой, но на самом деле это глубокая психологическая операция. Когда слово становится опасным, мысль тоже начинает прятаться. Сначала человек редактирует публичную речь, потом разговоры с коллегами, потом семейные переписки, потом собственные формулировки, а затем и саму способность думать прямо.

Он уже не говорит «я боюсь», а говорит «я осторожный»; не говорит «я не хочу знать», а говорит «правды всё равно нет»; не говорит «мне стыдно», а говорит «там всё сложно»; не говорит «я выбираю молчание», а говорит «маленький человек ничего не решает». Так появляется общество с хроническим моральным вывихом, которое продолжает функционировать: ходят автобусы, открываются магазины, дети сдают экзамены, врачи принимают пациентов, семьи спорят о бытовом, люди выбирают плитку в ванную и обсуждают скидки на технику, но где-то внутри этого нормального быта существует огромная неназванная зона, которую все чувствуют и почти никто не решается трогать.

В этом смысле несправедливая война разрушает не только тех, против кого она ведётся. Их она разрушает прямо, телесно, страшно, очевидно. Но собственное общество она разрушает иначе: через ложь, страх, привычку к раздвоению, через утрату доверия к словам и через постепенное привыкание к тому, что совесть должна говорить тише телевизора.

Моральная атмосфера: тяжёлая и гнилая.

В справедливой войне моральная атмосфера может быть злой, травмированной, нетерпимой, но в ней всё ещё возможен честный внутренний конфликт. Одни говорят, что надо продолжать, другие говорят, что надо договариваться; одни требуют победы, другие требуют вернуть заложников любой ценой; одни считают внешнюю критику лицемерной, другие предупреждают, что нельзя закрывать глаза на страдания гражданских другой стороны. Это болезненный, иногда яростный, но всё же живой спор.

В несправедливой войне сам честный спор становится угрозой, потому что он слишком быстро приводит к главному вопросу: зачем мы вообще это начали?

Поэтому в такой войне опасны не только оппозиционеры. Опасны матери погибших, если они спрашивают, за что умерли их сыновья; опасны журналисты, если они возвращают событиям нормальные слова; опасны учителя, если они не хотят превращать уроки в ритуал лояльности; опасны врачи, если они видят в чужих раненых людей; опасны артисты, если отказываются радоваться строем; опасны юристы, если напоминают, что закон не должен быть приложением к приказу. Опасен даже человек с пустым листом бумаги, потому что в стране, где все понимают, что нельзя говорить, пустота тоже становится высказыванием.

Именно поэтому моральная атмосфера несправедливой войны портится быстрее. Она требует от людей не просто быть жёсткими к врагу, а быть нечестными с собой. Справедливая война искушает человека ожесточением, тогда как несправедливая война требует от него соучастия в подмене реальности.

Дрейф общества

Общественное мнение во время войны редко остаётся неподвижным. В начале почти всегда возникает всплеск сплочения. Люди хотят верить, что руководство знает, что делает, армия справится, жертвы не напрасны, враг будет остановлен, а прежний мир, пусть и изменённый, однажды вернётся. Это нормальная человеческая реакция на катастрофу: когда земля уходит из-под ног, человек ищет хоть какую-то вертикаль.

В справедливой войне этот всплеск может держаться долго, особенно если угроза остаётся очевидной. Но затем, если война затягивается, общество начинает расслаиваться. Одни требуют идти дальше, потому что остановка кажется им предательством погибших; другие требуют сделки, потому что живые важнее символической победы; третьи устали и хотят хотя бы паузы; четвёртые начинают подозревать, что власть использует войну для собственного выживания; пятые, наоборот, обвиняют всех сомневающихся в слабости и моральной капитуляции.

В несправедливой войне дрейф иной. Там тоже может быть начальная мобилизация, особенно если пропаганда заранее вырастила образ врага, но со временем горячая поддержка часто превращается не в честное раскаяние, а в вязкую смесь усталости, страха, апатии и бытового приспособления. Люди всё реже говорят «мы правы», но далеко не всегда начинают говорить «мы неправы». Чаще они говорят: «когда уже это закончится».

Это важное различие. Фраза «это преступление» возвращает человеку моральную субъектность, тогда как фраза «когда уже всё закончится» может быть всего лишь просьбой выключить раздражающий звук, не задавая вопроса, кто включил эту машину и почему она продолжает работать.

Именно поэтому усталость общества от несправедливой войны не всегда становится началом сопротивления. Иногда она становится началом ещё более глубокого равнодушия.

Как правители превращают страх в инструмент.

Любая война даёт правителю опасное преимущество, даже если она началась справедливо. Он получает доступ к самым сильным чувствам общества: страху, гневу, горю, желанию защиты, ненависти к врагу, памяти о погибших. И если у него есть политический инстинкт, но мало нравственных ограничений, он довольно быстро понимает, что этими чувствами можно не только защищать страну, но и защищать себя.

Можно сказать, что сейчас не время для критики, что расследования будут потом, что выборы подождут, что протесты помогают врагу, что независимые суды, свободная пресса, правозащитники и неудобные эксперты являются роскошью мирного времени. Можно сказать, что всякий, кто спорит с правителем, спорит не с правителем, а с солдатами, погибшими, заложниками, исторической памятью и самой страной.

Травмированное общество может принять эту подмену не потому, что оно глупое, а потому что ему страшно. Оно хочет, чтобы кто-то говорил уверенно. Оно хочет верить, что за жестокостью есть план, что у боли есть смысл, что власть окажется сильнее хаоса. И именно в этот момент оно особенно уязвимо перед теми, кто умеет говорить языком судьбы, угрозы и вечной борьбы.

В несправедливой войне этот механизм становится ещё грубее. Власть использует внешнего врага как универсальный растворитель, в который можно бросить коррупцию, бедность, провалы управления, деградацию институтов, смерть мобилизованных, бегство молодых, разрушение образования, нищету регионов, страх будущего. Всё объясняется врагом, всё оправдывается врагом, всё откладывается до победы, которая всё время отодвигается.

Так война становится не только внешней политикой, но и внутренним способом удержания страны в состоянии управляемой тревоги.

Красные флажки

У войны есть признаки нравственного дрейфа, которые общество часто замечает слишком поздно, потому что каждый из них по отдельности ещё можно объяснить обстоятельствами, усталостью, военной необходимостью, плохой коммуникацией или особенностями момента. Но вместе они образуют уже не набор случайных перегибов, а довольно узнаваемый рисунок: война начинает портить общество сильнее, чем оно готово признать.

Один из таких признаков появляется тогда, когда гражданские жертвы другой стороны начинают обсуждаться прежде всего как информационная проблема, репутационный риск или материал для спора о цифрах, а не как человеческая трагедия, даже если в этих цифрах действительно есть неясности, даже если противник манипулирует данными, даже если информационная война существует. Другой признак становится заметен, когда слово «безопасность» превращается в универсальное оправдание, которое уже не требует проверки эффективности, соразмерности и конечной цели, потому что сама ссылка на безопасность начинает работать как печать, закрывающая обсуждение.

Особенно тревожно, когда цели войны становятся всё более туманными, а критерии её завершения всё менее проверяемыми; когда сострадание к чужим детям допускается только после обязательного вступления «сначала я, конечно, осуждаю их сторону»; когда люди начинают испытывать не только облегчение от нейтрализации угрозы, но и удовольствие от унижения врага; когда критика правительства приравнивается к предательству страны, а всякая внешняя критика автоматически объявляется ненавистью, хотя часть этой критики действительно может быть лицемерной, недобросовестной или враждебной. Самый же опасный момент наступает тогда, когда общество перестаёт различать боевика, гражданского, ребёнка, заложника, жителя, оппонента, журналиста, гуманитарного работника и просто человека, которому не повезло оказаться в неправильном месте, потому что в таком неразличении война получает уже не военную, а почти метафизическую власть над восприятием.

Для несправедливой войны эти признаки проще и страшнее, потому что там сама реальность с самого начала требует переименования. Если войну нельзя назвать обычным словом, если за вопрос «зачем?» можно лишиться работы, свободы или будущего, если погибших прячут, а не оплакивают, если матерей учат гордиться вместо того, чтобы дать им право кричать, если чужие города называют освобождёнными, хотя туда приходят с танками, а величие страны всё чаще измеряется количеством людей, которых можно заставить молчать, то перед нами уже не просто военная мобилизация, а глубокая поломка морального языка.

Именно язык ломается одним из первых, хотя кажется, что сначала ломаются границы, дома, судьбы и тела. Но когда общество соглашается на неправильные слова, оно постепенно соглашается и на неправильные чувства, потому что невозможно долго называть разрушение освобождением, страх мудростью, молчание ответственностью, а жестокость исторической необходимостью и при этом сохранить прежнюю способность видеть вещи прямо.

Что остаётся человеку?

Наверное, именно профессиональная работа с травмой и заставляет меня быть осторожным с любыми простыми формулами. Я не могу сказать травмированному человеку: «просто будь гуманнее», потому что знаю, как дёшево и жестоко это может звучать, когда у него внутри до сих пор воет сирена. Но я также не могу сказать: «раз тебе больно, значит, всё, что рождается из этой боли, справедливо». Это было бы уже не сочувствие, а капитуляция перед травмой.

Травма заслуживает признания. Страх заслуживает уважительного отношения. Ярость после нападения может быть понятной. Но ни травма, ни страх, ни ярость не должны становиться единственным редактором морали. Если общество отдаёт им это право полностью, оно может однажды обнаружить, что защищало себя от врага, но постепенно позволило войне поселиться в собственном языке, в собственной эмпатии и в собственной способности отличать защиту от мести.

Самая трудная позиция во время войны, это не «наши всегда правы» и не «все одинаково виноваты». Обе позиции слишком удобны, потому что избавляют от необходимости различать.

Труднее сказать, что нападение и оборона не равны, что террор и защита от террора не равны, что агрессия должна быть названа агрессией, что страна имеет право защищать своих граждан, что люди имеют право бояться, злиться, требовать безопасности и хотеть, чтобы виновные были остановлены; и одновременно признать, что страх не делает любую жестокость мудростью, что травма не отменяет моральных ограничений, что правительство не становится священным только потому, что страна переживает боль, что чужие гражданские не превращаются в декорации к нашей истории, а несправедливая война не становится справедливой от количества флагов, песен, лозунгов, уроков мужества и телевизионных лиц.

Справедливая война опасна тем, что даёт людям слишком сильное чувство правоты. Несправедливая опасна тем, что лишает людей возможности честно признать неправоту. В первом случае общество может сказать: мы правы, значит, нам можно больше. Во втором случае оно вынуждено говорить: мы правы, потому что иначе придётся признать нечто настолько тяжёлое, что привычная жизнь может треснуть.

Там, где есть справедливая боль, возникает риск морального абсолютизма. Там, где есть несправедливая агрессия, возникает риск морального распада.

И это разные вещи. Их нельзя смешивать. Жертва нападения и нападающий не находятся в одной этической позиции. Но это не значит, что жертва нападения защищена от ожесточения, а граждане страны-агрессора освобождены от вопроса, что именно они поддержали, чего предпочли не знать и где назвали осторожностью то, что однажды может оказаться соучастием.

Для меня как для психотерапевта здесь, возможно, и находится главная мысль. Война заканчивается не только тогда, когда замолкает оружие. Иногда она ещё долго продолжается в людях: в их телах, снах, семейных разговорах, политических рефлексах, в готовности видеть угрозу там, где уже нужен вопрос, и в неспособности пожалеть того, кого слишком долго учили воспринимать только как часть враждебной массы.

И если справедливая война всё-таки необходима, то, может быть, одна из задач зрелого общества состоит в том, чтобы защищаться так, чтобы потом было кому возвращаться к миру. Не только физически, но и психически, нравственно, человечески.

Война почти всегда требует от человека выбрать сторону и перестать думать. Но, возможно, именно здесь и проходит последняя граница человеческого достоинства: выбрать сторону, не отдавая ей свою совесть целиком.

Потому что настоящая верность своей стране не всегда состоит в том, чтобы оправдывать всё, что она делает. Иногда она состоит в том, чтобы не позволить страху, мести, лжи и людям, которым война слишком удобна, окончательно украсть у страны её человеческое лицо.

Справедливая война может начаться как защита жизни, но со временем начать разъедать способность видеть чужую жизнь.

Несправедливая война начинается с разрушения чужой жизни и очень быстро требует разрушить правду внутри собственной страны.

И если здесь есть общий урок, он, наверное, звучит так: война проверяет не только армии, правительства и границы. Она проверяет язык, эмпатию, способность сомневаться, способность не путать боль с правотой, а правоту с разрешением на всё.

И это испытание, в котором даже правые могут начать проигрывать самим себе.

На что я опирался.

Различение права на самооборону и правил ведения войны
Для статьи важна рамка, в которой справедливость причины войны не отменяет вопроса о том, как именно эта война ведётся: что происходит с гражданскими, насколько цели остаются конкретными, где проходит граница между защитой, местью и политическим использованием страха. Источник: ICRC о различии jus ad bellum и jus in bello. (ICRC)
Albert Bandura: моральное отключение
Работа Bandura помогает понять, как люди и общества начинают оправдывать жестокость через «санитарный» язык, размывание ответственности, выгодное сравнение, обвинение жертв и дегуманизацию. Это одна из главных психологических рамок для темы войны. Источник: Moral Disengagement in the Perpetration of Inhumanities, 1999. (antoniocasella.eu)
Daniel Bar-Tal: психология осаждённой крепости
Bar-Tal особенно важен для израильского контекста: его работы описывают, как реальная длительная угроза может превращаться в устойчивую коллективную оптику, где страх, недоверие и ощущение враждебного окружения становятся частью общественного мышления. Источник: Siege Mentality in Israel. (Tel Aviv University)
Tversky и Kahneman: когнитивные искажения в условиях неопределённости
Эта работа нужна для объяснения эвристики доступности и других искажений: чем ярче, страшнее и ближе травматическое событие, тем сильнее оно начинает определять восприятие угрозы, даже когда реальность сложнее одного страшного образа. Источник: Judgment under Uncertainty: Heuristics and Biases, Science, 1974. (PubMed)
Клиническая рамка ПТСР
Для личной и психотерапевтической части статьи важна доказательная рамка понимания посттравматического стрессового расстройства: гипервозбуждение, нарушения сна, раздражительность, избегание, чувство постоянной угрозы, трудности концентрации и регуляции эмоций. Источник: NICE Guideline NG116, Post-traumatic stress disorder. (nice.org.uk)

Мой личный канал в ТГ - https://t.me/kislersworld

Канал "Доктор Кислер о зависимостях" - https://t.me/doctorkisler

Когда теория становится анестезией.

2026-05-25T21:56:36.147Z

Иногда человек не защищает репрессию прямо. Он не говорит: «Так и надо», «пусть боятся», «государство всегда право», «сильный имеет право давить слабого». Это было бы слишком грубо, слишком некрасиво, слишком трудно совместить с образом умного, гуманного, рефлексирующего человека.

Вместо этого появляется другое движение мысли: репрессия начинает объясняться.

Не оправдываться, нет. Именно объясняться. Аккуратно, сложно, культурологически, социологически, философски. Вместо простой картины, где сильный наказывает слабого несоразмерно и демонстративно, возникает тонкая конструкция: культурные паттерны, моральные режимы, символические угрозы, новые формы чувствительности, институциональное оформление травмы, социальный маятник, ролевые модели, профилактика будущей эскалации.

И всё это может быть интеллектуально интересно. Проблема начинается в тот момент, когда объяснение перестаёт прояснять реальность и начинает обезболивать её.

Потому что иногда сложная теория становится не инструментом анализа, а способом не назвать насилие насилием.

В социальной психологии есть близкая к этому рамка, теория оправдания системы. Её смысл в том, что люди могут быть мотивированы воспринимать существующий социальный порядок как более справедливый, легитимный и разумный, чем он есть на самом деле. Причём это не обязательно цинизм и не обязательно сознательная ложь. Системооправдывающие убеждения могут выполнять паллиативную функцию: снижать тревогу, вину, дискомфорт, неопределённость и болезненное ощущение хаоса. Проще говоря, человеку становится легче жить, если он верит, что происходящее не случайно, не произвольно и не настолько несправедливо, как выглядит.

Это очень важный момент. Оправдание системы часто не выглядит как любовь к системе. Оно может выглядеть как зрелость, реализм, политическая трезвость, «понимание сложности», нежелание «упрощать». Но за этим иногда стоит простая психологическая потребность: если признать, что система действует грубо и несправедливо, придётся пережить беспомощность, злость, страх и стыд за собственное бессилие. А если сказать, что «это сложный культурный механизм», напряжение снижается.

Было: человека наказали несоразмерно.
Стало: культура формирует такую реакцию.

Было: сильный институт назначил себя пострадавшим.
Стало: мы наблюдаем трансформацию моральных режимов.

Было: власть демонстрирует, что может сделать больно.
Стало: общество вырабатывает превентивную модель реагирования на потенциальную угрозу.

Так репрессивная логика проходит через интеллектуальную переработку и возвращается уже не в форме дубинки, а в форме концепта.

Похожий механизм описывает гипотеза веры в справедливый мир. Людям трудно выдерживать мысль, что плохое может происходить с человеком не потому, что он «сам нарвался», «сам виноват» или «должен был понимать последствия», а потому что мир и социальные системы не всегда справедливы. Вера в справедливый мир может поддерживать ощущение порядка, но одновременно она связана с риском обвинения жертв и рационализации чужого страдания.

В мягкой форме это звучит так:

«Ну он же что-то сделал».
«Надо было думать».
«Система просто предотвращает худшее».
«Сегодня мелочь, завтра будет катастрофа».
«Если не наказать сейчас, потом будет поздно».

Здесь моральный центр смещается. Мы уже не смотрим на конкретный вред, конкретную пропорциональность, конкретную асимметрию власти. Мы смотрим на воображаемую линию будущей эскалации. Сегодня слово, завтра камень, послезавтра оружие, потом хаос. И чем страшнее воображаемое будущее, тем легче оправдать настоящее насилие.

Это не значит, что риски эскалации никогда не надо учитывать. Конечно, надо. Но зрелый анализ отличает оценку риска от наказания за фантазию о будущем преступлении. Иначе право превращается в магическое мышление: мы караем не за то, что произошло, а за то, что нам удалось вообразить.

Ещё одна полезная рамка, моральное отключение, описана Альбертом Бандурой. Он показывал, что люди могут сохранять позитивное представление о себе, одновременно поддерживая или совершая вредные действия, если эти действия когнитивно переупакованы. Например, через моральное оправдание, эвфемистический язык, выгодное сравнение, смещение ответственности, минимизацию последствий или обвинение пострадавшего.

Именно язык здесь имеет огромное значение. Репрессия редко хочет выглядеть репрессией. Она предпочитает выглядеть как профилактика, забота о порядке, защита большинства, восстановление справедливости, борьба с угрозой, ответ на травму, вынужденная мера. Грубая сила любит чистые формулировки. Они отмывают её от слишком очевидной жестокости.

Особенно интересно, что умные люди не обязательно защищены от этого. Более того, высокий уровень интеллекта иногда даёт человеку не иммунитет от рационализации, а более богатый инструментарий для неё. В исследованиях мотивированного рассуждения показано, что люди могут использовать когнитивные способности не только для поиска истины, но и для защиты уже значимых для них политических, моральных или идентичностных позиций.

Это неприятная мысль, но она важна. Умный человек может ошибаться красиво.

Он не скажет: «Сильный прав, потому что он сильный». Он скажет: «Нужно учитывать институциональную динамику символической угрозы».

Он не скажет: «Пусть накажут, чтобы боялись». Он скажет: «Общество через такие кейсы формирует границы допустимого».

Он не скажет: «Жертва сама виновата». Он скажет: «Мы должны анализировать вклад субъекта в производство ситуации».

Все эти фразы могут быть уместны в честном анализе. Но они становятся подозрительными, когда из них исчезает главное: асимметрия власти.

Это, пожалуй, самый важный диагностический признак. Когда перед нами действительно анализ, он удерживает обе стороны: действия человека и действия института, конкретный эпизод и масштаб реакции, возможный риск и реальную пропорциональность наказания. Когда перед нами рационализация, из кадра постепенно исчезает агентность сильной стороны.

Не «система решила наказать».
А «культура оформила реакцию».

Не «власть использовала язык жертвы».
А «так устроен современный режим чувствительности».

Не «сильный субъект присвоил себе статус пострадавшего».
А «мы видим новую моральную конфигурацию».

В этом месте теория становится ширмой. Она не лжёт впрямую, она просто меняет "освещение". Слишком яркий прожектор с конкретного насилия переводится на общий культурный фон. И всем становится немного легче дышать.

Есть ещё один механизм, уже из политической теории, фальсификация предпочтений. Тимур Куран описывал ситуации, когда люди публично выражают не те взгляды, которых придерживаются частно, потому что боятся социальных, карьерных или политических последствий. Это не обязательно полная ложь; иногда человек начинает с осторожности, затем привыкает к собственной публичной версии, а потом частично срастается с ней.

В репрессивной среде это особенно важно. Человек может не хотеть защищать репрессию, но и прямо назвать её не может, не хочет или не готов. Тогда появляется промежуточная позиция: не одобрять, но объяснять; не поддерживать, но усложнять; не спорить с фактом давления, но растворять его в культурной рамке. Это безопаснее, чем прямое несогласие, и психологически легче, чем прямое признание страха.

Но здесь есть этическая ловушка. Чем дольше мы описываем насилие языком отвлечённых моделей, тем меньше слышно тех, на кого оно направлено. Их боль превращается в материал для концепта. Их риск становится примером. Их наказание становится «кейсом». Их бесправие становится иллюстрацией к докладу о культурной трансформации.

И в какой-то момент можно очень умно говорить о жертвенности, не замечая реальную жертву.

Это не означает, что нельзя анализировать культуру жалобы, моральную конкуренцию, виктимную идентичность или злоупотребление статусом пострадавшего. Можно и нужно. Действительно бывает, что роль жертвы становится ресурсом власти, способом закрыть дискуссию, снять с себя ответственность или добиться морального иммунитета. С этим важно работать и в терапии, и в общественной дискуссии.

Но есть принципиальное различие.

Одно дело, когда сравнительно слабый субъект апеллирует к третьим сторонам, чтобы получить защиту или признание.

Другое дело, когда сильная институция надевает на себя костюм пострадавшего, чтобы усилить своё право карать.

Первое можно обсуждать в логике культуры жертвенности. Второе точнее называть иначе: власть, переодетая в уязвимость.

И если мы не различаем эти вещи, мы начинаем совершать опасную подмену. Мы берём язык, созданный для анализа моральных конфликтов в относительно равных или институционально регулируемых средах, и переносим его туда, где одна сторона имеет аппарат принуждения, а другая имеет в лучшем случае голос, адвоката и надежду, что её не раздавят.

В этом месте особенно важна интеллектуальная честность. Не всякая сложность делает анализ глубже. Иногда она просто делает очевидное менее очевидным.

Да, социальная реальность сложна. Да, люди могут манипулировать уязвимостью. Да, статус пострадавшего может превращаться в моральный капитал. Да, общество иногда реагирует на символические обиды чрезмерно. Но ни один из этих тезисов не должен превращаться в способ не видеть простую вещь: если сильный наказывает слабого несоразмерно, демонстративно и с воспитательной целью, то перед нами прежде всего логика принуждения, а не тонкая драма чувствительности.

Можно сказать ещё короче:

иногда человек объясняет репрессию, чтобы её понять;
иногда он объясняет репрессию, чтобы её оправдать;
а иногда он объясняет репрессию, чтобы самому не разрушиться от понимания, что это именно репрессия.

И это, возможно, самый трудный вариант. Потому что здесь нет карикатурного злодея. Есть умный человек, которому страшно жить в мире, где сила может быть грубой, право может быть декоративным, а справедливость не гарантирована. И тогда он строит теорию. Не обязательно плохую. Не обязательно ложную. Просто такую, в которой боль становится чуть менее прямой.

Но этическая задача мышления не только в том, чтобы снижать нашу тревогу. Иногда его задача в обратном: выдержать тревогу, не подменяя реальность удобной схемой.

Потому что в плохие времена особенно легко спутать глубину анализа с глубиной защитного механизма.

Использованные материалы

Jost J. T., Hunyady O. The Psychology of System Justification and the Palliative Function of Ideology – https://journals.sagepub.com/doi/abs/10.1111/j.0963-7214.2005.00377.x

Belief in a Just World: Research Progress Over the Past Decade – https://pmc.ncbi.nlm.nih.gov/articles/PMC11504461/

Bandura A. Moral Disengagement in the Perpetration of Inhumanities – https://journals.sagepub.com/doi/10.1207/s15327957pspr0303_3

Kahan D. M. Ideology, Motivated Reasoning, and Cognitive Reflection – https://www.cambridge.org/core/journals/judgment-and-decision-making/article/ideology-motivated-reasoning-and-cognitive-reflection/F8A6A74C9022363D672B0FD14DD8B89F

Kuran T. Private Truths, Public Lies: The Social Consequences of Preference Falsification – https://www.jstor.org/stable/j.ctvt1sgqt

7 мая 1985 года ЦК КПСС и Совет Министров СССР приняли постановление «О мерах по преодолению пьянства и алкоголизма, искоренению самогоноварения».

2026-05-07T11:20:20.695Z

На вид это был очередной административный документ, по сути — заявление о намерении перевоспитать целую страну. Тон у текста был жёсткий и узнаваемо советский. Ограничивая продажу спиртного, постановление одновременно объявляло войну укладу, привычке, ритуалу, способу терпеть жизнь. В рабочие дни спиртное продавали только с 14 часов, лицам моложе 21 года продавать его запрещалось, торговлю выводили из зон рядом с предприятиями, школами и лечебными учреждениями. Уже на старте было ясно, что речь идёт об одной из самых спорных мер ранней перестройки.

На бумаге всё выглядело почти благородно. Поздний СССР действительно пил тяжело, много и разрушительно. Это было не декоративное морализаторство и не прихоть аппаратчиков на ровном месте: алкогольный вред был огромен, а сама проблема абсолютно реальна. Но как только государство брало в руки живую человеческую проблему, оно почти неизбежно превращало её в объект очередной командно-аппаратной кампании. Так произошло и здесь. Власть исходила из того, что если резко сократить доступ к спиртному, поднять барьеры, добавить пропаганды и дисциплинарного нажима, общество начнёт быстро трезветь не только физически, но и нравственно. Именно в этой уверенности и была заложена будущая неудача.

Главный дефект постановления состоял в том, что оно било по доступу, а не по причинам. Это, если угодно, типичный позднесоветский стиль мышления: увидеть симптом и с воодушевлением обрушиться на него, почти не касаясь среды, которая этот симптом ежедневно производит. В серьёзных демографических и историко-медицинских обзорах того периода диагноз сформулирован почти безжалостно: кампания была «primitive and unrealistic», меры били по публичной доступности алкоголя, а не по причинам злоупотребления, и поэтому их эффект не мог быть долгим (Shkolnikov & Nemtsov, 1997). Это очень точное замечание, причём не только о конкретной кампании, но и обо всей позднесоветской управленческой логике. Государство повело себя так, будто бутылка была причиной, тогда как очень часто она была следствием — следствием серой повседневности, дефицита, скуки, усталости, культурной нормы, коллективного способа разрядки и социальной анестезии.

И всё же здесь важно не впасть в ленивую карикатуру. Кампания не была абсолютно бесплодной. Краткосрочный эффект у неё был, и довольно сильный. По оценкам, обобщённым в работах Немцова и Школьникова, между 1984 и 1987 годами реальное потребление чистого алкоголя в России снизилось с примерно 14 литров на душу населения до уровня около 10–11 литров; официальные государственные продажи упали ещё резче, по разным расчётам почти в три раза. Снижение потребления сопровождалось быстрым падением алкоголь-ассоциированной смертности, и оценки Bhattacharya, Gathmann и Miller (2013) сходятся со статьями Shkolnikov & Nemtsov в том, что в краткосрочной перспективе последствия для смертности были заметными и благоприятными. Именно поэтому эта история так поучительна: даже мера, дающая быстрый санитарный эффект, может провалиться как государственная политика.

Провалилась она прежде всего потому, что была построена на унижении повседневности. Поздний СССР вообще плохо понимал, насколько опасно вторгаться в ритм обычной жизни не через смысл, а через принуждение. Алкоголь в Союзе был не просто товаром. Это был социальный ритуал, язык мужской компании, способ отметить, забыться, выдержать, пережить выходные, разрядить напряжение, а иногда просто не чувствовать слишком много. Когда государство пришло в эту зону с запретами и назиданием, люди восприняли это не как заботу, а как ещё одну форму контроля над тем немногим, что им и так казалось своим. Никакого энтузиазма по поводу целей кампании россияне не проявили; длинные очереди у винно-водочных магазинов стали повседневной картиной, и это очень важный симптом. Когда политика вроде бы про здоровье, а эмоционально воспринимается как унижение, она проигрывает уже в момент запуска.

Вторая причина провала состояла в том, что власть, как это часто бывает, перепутала видимое уменьшение проблемы с её реальным исчезновением. Алкоголь никуда не делся, он начал уходить в обход. В 1985–1987 годах самогоноварение, по оценкам Немцова, выросло в разы, и неучтённое потребление частично компенсировало падение государственных продаж. Люди не перестали пить просто потому, что государство усложнило им покупку: они начали искать другие каналы, другие формы, другие маршруты. Это, пожалуй, одна из самых старых ошибок любой запретительной политики. Если не меняются мотивы и не появляется среда, в которой человеку есть чем заменить прежний способ разрядки, запрет не лечит поведение, а просто выталкивает его в серую зону. Внешне порядок усиливается, фактически растёт подполье.

Третья причина была экономической, и для СССР особенно унизительной. Государство десятилетиями зарабатывало на продаже алкоголя, а затем вдруг решило выступить в роли сурового нравственного реформатора. Такая нравственность всегда шатка, потому что в ней слишком много лицемерия. Хуже того, кампания ударила по производящим регионам и целым секторам, связанным с виноделием. Среднегодовой сбор винограда в России сократился почти вдвое, в Молдавской ССР было уничтожено около 80 тысяч гектаров виноградников. Решение Политбюро описывают как одно из самых спорных в перестроечный период, отмечая сильное общественное возмущение и значительные потери производительности в винодельческих районах юга России, Молдавии и Грузии. Когда государство пытается морально очистить общество ценой удара по собственной экономике и по целым регионам, оно быстро обнаруживает, что ведёт войну не только с привычкой граждан, но и с частью собственного хозяйства.

Четвёртая причина была, пожалуй, самой глубокой. Постановление обращалось к поведению, но почти не обращалось к человеку. В нём нет настоящего интереса к тому, почему люди пьют, что они этим гасят, чем они это могут заменить, как устроена мужская норма, как работают стыд, скука, безнадёжность, дефицит других форм досуга и социальной близости. Там есть дисциплина, контроль, ограничение доступа, аппаратная мобилизация — но нет полноценной работы с мотивацией и средой. Это очень советская слепота. Власть хотела изменить практику, не меняя мира, в котором эта практика становится удобной, привычной и психологически функциональной. Именно поэтому эффект и не мог быть устойчивым. Людей можно на время прижать. Нельзя надолго приказать им перестать компенсировать тем способом, который укоренён в самой ткани их жизни, если взамен не предложено ничего, кроме плаката и дефицита.

В этом месте обычно возникает возражение: но смертность ведь действительно снизилась, значит, кампания всё-таки сработала. Здесь нужен честный ответ. Да, в краткосрочном санитарном смысле она сработала. В долгосрочном социальном и политическом смысле провалилась. Эти два утверждения не противоречат друг другу. Кампания показала, что жёсткое ограничение доступности алкоголя может быстро уменьшить вред. Она же показала, что политика, построенная на приказе, дефиците, моральном нажиме и игнорировании причин, не превращается автоматически в устойчивую реформу. После ослабления кампании потребление снова пошло вверх, и Школьников с Немцовым прямо констатируют, что вслед за её завершением алкогольное потребление и смертность стали расти, а к 1992 году подобрались к уровням 1984 года. То есть проблема не была решена. Её лишь на время придавили сверху, а затем она вернулась с процентами.

Именно поэтому постановление 7 мая 1985 года заслуживает не ностальгии по «сильной руке» и не поверхностного высмеивания, а холодного критического разбора. Это была не просто ошибка стиля. Это была ошибка понимания человека. Власть решила, что общество можно быстро сделать трезвее административным усилием, почти не трогая ту реальность, которую люди годами заливали алкоголем. Что можно сократить бутылку и не заниматься тем, что в эту бутылку налито помимо спирта: тоской, бедностью досуга, коллективной привычкой, мужским кодексом, внутренней пустотой. Что ограничение доступа уже почти равно решению проблемы. А это не так.

Если сформулировать совсем жёстко, антиалкогольное постановление 1985 года не сработало, потому что было не политикой зрелого общественного здоровья, а бюрократическим крестовым походом. Оно хотело не только снизить вред, но и перевоспитать население в командном режиме, а такие вещи почти никогда не дают устойчивого результата. Они дают быстрый внешний эффект, потом вызывают раздражение, обходные практики, утрату доверия и откат. Поздний СССР не умел работать с зависимостью как со сложной человеческой и социальной проблемой. Он умел объявлять борьбу. И в этом, пожалуй, весь смысл той истории: борьбу он действительно объявил, а вот страну так и не понял.

Используемая литература:

1. Shkolnikov V.M., Nemtsov A. The Anti-Alcohol Campaign and Variations in Russian Mortality // Premature Death in the New Independent States. Washington: National Academy Press, 1997. URL: https://www.ncbi.nlm.nih.gov/books/NBK233403/

2. Nemtsov A.V. Estimates of total alcohol consumption in Russia, 1980–1994 // Drug and Alcohol Dependence. 2000. Vol. 58. P. 133–142. Bhattacharya J., Gathmann C., Miller G.

3. The Gorbachev Anti-Alcohol Campaign and Russia's Mortality Crisis // American Economic Journal: Applied Economics. 2013. Vol. 5(2). P. 232–260. DOI: 10.1257/app.5.2.232. URL: https://pmc.ncbi.nlm.nih.gov/articles/PMC3818525/

▶️ Навигация по каналу
▶️ Пройти тест на зависимость
▶️ 4 бесплатных урока для преодоления зависимости

❕Консультация

Доктор Кислер о зависимостях

ДОСТАТОЧНО ХОРОШИЙ РОДИТЕЛЬ.

2026-05-05T20:46:28.816Z

Простой разговор о любви, требовательности и трезвом взгляде на жизнь.

Когда говорят о хорошем родителе, обычно представляют человека, который много любит, защищает и принимает. Это правда, но не вся правда. Любовь, тепло и принятие действительно нужны ребёнку, без них он не вырастает в устойчивого человека. Но и одной любви оказывается недостаточно. Зрелый родитель не только согревает. Он ещё и помогает ребёнку постепенно входить в реальность, выдерживать её, понимать, как устроены люди и события, и отличать собственные страхи и фантазии от того, что есть на самом деле.

Иногда эти две задачи представляют как противоположные. Вроде бы есть тёплые родители, которые любят и принимают, и есть строгие, которые формируют и учат, и между ними как будто нужно выбирать. На самом деле это не так. У зрелого родителя любовь и формирование не противопоставлены друг другу. Это одна и та же забота, просто увиденная с двух сторон. Когда мать спокойно называет ребёнку его состояние, говоря «ты испугался» или «ты разозлился, потому что хотел эту игрушку», она одновременно даёт тепло (я тебя замечаю, ты не один) и помогает ему различать собственные чувства. Когда отец выдерживает истерику двухлетки, не разрушаясь и не унижая стыдом, он одновременно успокаивает («я не сломаюсь от твоей бури») и обучает («бури проходят, тебя не уничтожает то, что ты сейчас чувствуешь»). Это две стороны одного движения.

В психологии есть очень удачный образ для зрелого родителя. Его называют достаточно хорошим. Не идеальным, не безупречным, не педагогически правильным во всём, а именно достаточно хорошим. Эта формулировка важна, потому что она снимает с родителя обязанность быть совершенным и одновременно ставит планку. Достаточно хороший это не как-нибудь, это именно достаточно. Достаточно тепла, чтобы ребёнок чувствовал себя в безопасности. Достаточно надёжности, чтобы он мог опираться. Достаточно постепенно отступающей опеки, чтобы у него возникала собственная сила. Достаточно готовности признать ошибку, чтобы ребёнок видел: взрослые тоже ошибаются, и при этом не разваливаются.

Безопасность нужна не для того, чтобы прятаться

Иногда родители боятся «слишком много любить» ребёнка, как будто из-за этого он вырастет инфантильным и беспомощным. На самом деле всё ровно наоборот. Когда у ребёнка есть надёжный взрослый, к которому в случае чего можно вернуться, он не сидит у этого взрослого на коленях. Он, наоборот, уходит исследовать мир, потому что внутри него поселяется ощущение «я не один, в случае беды есть к кому прийти». Дети, у которых такого ощущения нет, как раз более скованы и тревожны, либо приклеиваются к взрослому, либо избегают близости.

Образ простой. Представьте ребёнка на детской площадке. Если рядом сидит мама, на которую он время от времени оглядывается и встречает её спокойный взгляд, он спокойно бежит исследовать. Если мама раздражена, отвлечена или вообще пропала из поля зрения, ребёнок начинает тянуть её за руку, плакать, прятаться. Что-то подобное происходит у него и внутри, только в гораздо больших масштабах. Безопасность не делает из ребёнка трусишку. Она освобождает его для роста.

Из этой ранней безопасности потом вырастает и взрослая трезвость. Ребёнок, у которого внутри было место для опоры, потом легче переносит трудности, не превращает каждое препятствие в катастрофу, не убегает от сложности. Он чувствует, что мир в целом не враждебен и что он сам имеет в нём право быть.

В разном возрасте нужно разное

Есть одна важная вещь, о которой в популярных текстах часто забывают. Ребёнок не остаётся всё время одним и тем же. То, что нужно младенцу, ничем не похоже на то, что нужно дошкольнику, и тем более на то, что нужно подростку. Поэтому формула «вводить ребёнка в реальность» в разном возрасте выглядит совершенно по-разному.

В первые два года ничего из того, что обычно называют «учить думать», ребёнку недоступно. Зато доступно нечто другое и очень важное. Ребёнок ещё не умеет успокаивать себя сам. Он успокаивается через спокойного взрослого рядом. Если рядом человек, который большую часть времени спокоен, предсказуем и эмоционально доступен, у ребёнка постепенно прорастает способность успокаивать себя самому. Если рядом взрослый, который сам всё время в тревоге, в злости, в отчаянии, ребёнок настраивается на это и привыкает жить в напряжении.

В дошкольном возрасте появляется речь, и с ней огромная возможность называть. Когда взрослый говорит ребёнку «ты сейчас злишься» или «тебе обидно, потому что друг забрал твою машинку», он не просто утешает. Он буквально знакомит ребёнка с собственными чувствами, помогает их различать и обращаться с ними. Эта работа на первый взгляд незаметна, но потом сильно сказывается. Дети, чьи эмоции взрослые называли и принимали, лучше учатся управлять собой, лучше уживаются с другими, лучше переносят неудачи. Дети, чьи эмоции взрослые отвергали, обесценивали или пытались переключить, чаще вырастают в людей, которым во взрослой жизни трудно понять, что они вообще чувствуют, и трудно сказать об этом другим.

К школьному возрасту в дело включается уже более развитое мышление, и появляется возможность обсуждать причины и последствия, чужие точки зрения, то, что в одной и той же ситуации может быть несколько разных правд. Здесь становится уместным помогать ребёнку замечать, что его быстрый автоматический вывод не всегда совпадает с фактами, что одна неудача не перечёркивает его как человека, что не все люди думают про него так, как ему сейчас кажется. Но всё это работает только тогда, когда у ребёнка уже есть базовое доверие к взрослому. Иначе любые попытки «учить думать» он переживает как ещё одно «меня снова не услышали».

В подростковом возрасте родителю особенно важно перенастроить свою позицию. Подростку уже не нужны прямые указания. Ему нужен взрослый, с которым можно спорить, ошибаться, формировать собственное мнение. Не приятель, который во всём соглашается, и не диктатор, который продавливает свою правоту, а кто-то, кто способен выдерживать несогласие, оставаться рядом и при этом не отказываться от собственных ценностей.

Видеть в ребёнке отдельного человека

Если попытаться назвать одно качество, которое сильнее всего отличает зрелое родительство от незрелого, то это, пожалуй, способность видеть в ребёнке отдельного человека со своим внутренним миром.

Простой пример. Ребёнок прибежал домой, бросил рюкзак, плачет, отказывается разговаривать. Незрелая реакция исходит из собственной взрослой логики: «опять истерика», «он специально», «он избалован», «он мной манипулирует». Зрелая реакция начинается с допущения, что у ребёнка сейчас есть какое-то внутреннее состояние, и оно не совпадает с нашим предположением о нём. Именно с этого допущения начинается всякая попытка действительно понять, что произошло. Зрелый родитель не обязан угадать с первого раза. Он обязан помнить, что внутри ребёнка происходит что-то отдельное и достойное внимания.

Противоположность этой способности видна в очень распространённой родительской фразе «ты не злишься, ты просто устал». Внешне она выглядит безобидно, но по своей сути она забирает у ребёнка право на собственное состояние и подменяет его взрослой интерпретацией. Если такие подмены повторяются годами, ребёнок учится не верить своим внутренним сигналам, привыкает опираться на чужие толкования и потом во взрослой жизни плохо понимает, что с ним вообще происходит. Это, кстати, частая почва для тревожных, депрессивных и зависимых проблем у взрослых.

Право взрослого ошибаться

В разговоре о зрелом родительстве легко скатиться в идеализацию. Кажется, будто хороший родитель всегда вовремя называет эмоции, всегда видит ребёнка как отдельного человека, всегда находит точные слова. Это не так, и важно сказать это прямо.

Ни один родитель не настроен идеально в каждый момент. Он устаёт, отвлекается, срывается, иногда говорит резко, иногда не замечает важного. Это нормально и не делает его плохим. Психологи, наблюдавшие тысячи пар матерей и младенцев, давно заметили простую вещь. Здоровые отношения матери и ребёнка не лишены сбоев, в них постоянно случаются маленькие разрывы. Здоровыми такие отношения делает не отсутствие сбоев, а способность к восстановлению. То есть способность вернуться к контакту после того, как что-то пошло не так. Сказать «прости, я погорячилась». Признать «я тогда был неправ». Подойти, обнять, восстановить связь. Не делать вид, что ничего не было, и не наказывать ребёнка за свою же реакцию.

Эта мысль часто пугает родителей. Кажется, что если признать свою ошибку, потеряешь авторитет. На самом деле всё ровно наоборот. Когда взрослый умеет заметить свой промах, назвать его словами и восстановить отношения, ребёнок усваивает один из самых ценных уроков в жизни. Он видит, что взрослый человек способен ошибаться и при этом не разваливаться. Что признание ошибки не унижает, а возвращает близость. Что близость можно восстанавливать, а не только терять. Этот опыт ребёнок потом приносит и в собственную жизнь, и в собственные отношения.

Дети тех родителей, которые никогда не признают своих ошибок и никогда не возвращаются после конфликта, обычно вырастают либо в людей, которые слишком много вины берут на себя, либо в людей, которые в принципе не способны признать неправоту, и оба варианта в зрелом возрасте дорого обходятся.

Чему на самом деле можно научить

Здесь стоит сказать ещё об одном, чтобы не было ложных ожиданий. Иногда, когда говорят «учить ребёнка критически мыслить», за этим стоит неявная надежда, что грамотным воспитанием можно вырастить человека, не подверженного автоматическим выводам, страхам и эмоциональным искажениям. Так не бывает.

Человеческое мышление в принципе не является чисто рациональной машиной. Все люди, и дети, и взрослые, и образованные, и малообразованные, постоянно делают автоматические выводы, верят первому впечатлению, переоценивают яркие случаи и недооценивают скучную статистику, видят то, что подтверждает их картину мира, и не замечают то, что её опровергает. Это не личный недостаток. Так устроено человеческое мышление как таковое.

Что в этом смысле может сделать зрелый родитель? Он не превратит ребёнка в безошибочно мыслящего, такой задачи в принципе не существует. Он может другое. Он может вырастить в нём чувствительность к собственному мышлению. Привычку остановиться и спросить себя: а так ли это на самом деле, или мне сейчас так кажется? Есть ли другое возможное объяснение? Не путаю ли я страх с фактом? Не переношу ли я прошлый опыт на нынешнюю ситуацию автоматически? Эта привычка не появляется из лекций. Она появляется из стиля диалога, в котором сам взрослый так думает и не стесняется этого вслух. Если родитель умеет сказать «я сначала разозлился, а потом понял, что ты имел в виду совсем другое», или «я не уверен, что моя интерпретация верна, расскажи ещё», у ребёнка появляется живой образец того, как может работать собственное мышление, не теряя при этом устойчивости.

И ещё важная мысль. Зрелое мышление не противоположно чувствам, оно опирается на них. Не нужно учить ребёнка думать в ущерб эмоциям. Нужно помочь ему различать свои чувства, давать им место и использовать их как информацию о себе и о мире, а не как окончательный приговор.

Что родитель передаёт незаметно

Есть тема, которую удобнее было бы не трогать, потому что она неприятная. Но без неё разговор о родительстве становится слишком благостным.

Родитель передаёт ребёнку не только то, что говорит и чему сознательно учит. Он передаёт и то, чего сам не сумел переработать в собственной жизни. Свои невыплаканные потери, свои неотпущенные обиды, свои привычные тревоги, свои способы обращаться с собственной злостью или собственным страхом, свою картину мира, которая, возможно, давно не помогает уже и ему самому. Ребёнок усваивает это не по словам, а по атмосфере. Он впитывает интонации, паузы, быстрые реакции, выражения лица, то, на что взрослый сам уже не обращает внимания.

Поэтому в зрелом родительстве рано или поздно появляется неудобный, но честный вопрос к самому себе. Что такого я несу из своего детства, чего не хочу передавать дальше? Что я не разобрал в собственной жизни, и за что теперь рискует расплачиваться мой ребёнок? Этот вопрос многие предпочитают не задавать. Но именно он отличает родителя, который пытается быть зрелым, от родителя, который просто передаёт по эстафете то, что когда-то получил сам.

Ответом на этот вопрос иногда становится разговор с близкими, иногда чтение, иногда длительная психотерапия, иногда лечение собственной депрессии или тревожного расстройства, потому что без этого у взрослого просто не остаётся внутренних ресурсов на чуткое присутствие рядом с ребёнком. Это не вопрос идеального самосовершенствования. Это вопрос заботы о собственном инструменте, потому что главным инструментом родителя в отношениях с ребёнком является он сам.

Готовность взрослого меняться

Есть ещё одна сторона зрелого родительства, о которой говорят реже, чем о любви, тепле и границах, но без которой вся остальная конструкция плохо держится. Зрелый родитель готов меняться сам. Не один раз, не «когда ребёнок маленький», а постоянно, в любом возрасте.

Самое очевидное в этом следующее. Ребёнок меняется очень быстро. Каждые несколько лет рядом с родителем оказывается, по сути, другой человек: уже не младенец, уже не дошкольник, уже не школьник. И родителю приходится перестраиваться вслед за этими изменениями, иначе он начинает обращаться к человеку, которого рядом уже нет. Очень знакомая ситуация: взрослый сын, у которого свои дела, своя семья и свой жизненный опыт, приезжает к матери, а она по-прежнему разговаривает с ним так, словно ему двенадцать лет. Любви в этом разговоре много. А контакта уже нет.

Но это лишь поверхностный слой. Гораздо глубже лежит то, что зрелое родительство требует от взрослого готовности пересматривать свои собственные взгляды, привычки и убеждения. Не один раз в молодости, а на протяжении всей жизни. И в тридцать лет, и в пятьдесят, и в семьдесят. Возраст не освобождает от необходимости думать заново. Часто, наоборот, чем старше человек, тем сильнее в нём искушение закостенеть в собственных установках, потому что они кажутся проверенными временем и подтверждёнными опытом. И тем труднее признать, что что-то стоит пересмотреть. Что мир изменился. Что появились новые знания. Что наши собственные ранние выводы могли быть ошибочными или неполными.

Ребёнок, особенно подросток и тем более взрослый ребёнок, очень тонко чувствует это закостенение в родителе. Он редко формулирует это словами. Чаще он просто отдаляется. Не потому что разлюбил, а потому что рядом оказывается человек, который уже неспособен встретить его как живого, а только как объект давних, устойчивых, не пересматриваемых представлений. С таким родителем можно разговаривать о погоде. О себе становится разговаривать невозможно.

Здесь важно одно уточнение, чтобы не было путаницы. Готовность меняться не значит соглашаться со всем, что приносит ребёнок. Не значит отказываться от своих ценностей под давлением моды, чужих мнений или подросткового протеста. Готовность меняться значит другое. Значит быть готовым честно проверять свои собственные позиции. Признавать, что в каком-то конкретном вопросе я могу ошибаться. Допускать, что мир, в котором живёт мой ребёнок, отличается от того мира, в котором рос я сам, и что многое, что для меня было аксиомой, для него уже не очевидно. Это совсем не то же самое, что сдаться.

Чтобы это не звучало абстрактно, представим простую сцену. Дочери двадцать пять лет, она работает, живёт отдельно, приехала к матери на выходные. За ужином рассказывает, что ходит к психотерапевту уже почти год. Мать, женщина лет шестидесяти, выросшая в убеждении, что «к психологам ходят только сумасшедшие» и «нормальный человек должен справляться сам», слышит это впервые.

Возможны разные реакции. Закостеневший взрослый отвечает примерно так: «Ну зачем тебе это, в наше время никто к этим шарлатанам не ходил, и все жили нормально, ты просто себя накручиваешь, лучше бы делом занялась». В этой реакции на первый взгляд есть логика и даже забота. На самом деле в ней нет ничего, кроме защиты собственной устаревшей картины мира. Дочь после такого разговора ещё долго будет думать, стоит ли вообще говорить с матерью о чём-то важном. Скорее всего, в следующий раз не скажет.

Зрелый взрослый в той же ситуации делает совсем другое. Он, возможно, тоже чувствует внутреннее сопротивление, потому что вырос совсем в другой логике. Но вместо того чтобы это сопротивление сразу выпускать наружу, он останавливается и слушает. И спрашивает: «Расскажи мне, как ты к этому пришла, мне правда хочется понять». А потом, может быть, говорит что-то вроде: «Знаешь, я выросла в другое время, и для меня всё это до сих пор звучит непривычно. Я не буду делать вид, что мне это сразу близко. Но я вижу, что тебе становится легче, и я хочу понять, как это устроено. Расскажи мне». Это и есть готовность меняться в действии. Мать не предала свои корни, не сделала вид, что всю жизнь думала иначе. Но она оставила место для того, что ей пока непонятно, и не закрыла дочь своим прошлым опытом, как крышкой.

Разница между этими двумя матерями не в уровне любви. Любят обе. Разница в том, что одна продолжает жить, думать и пересматривать свои представления, а другая остановилась где-то лет тридцать назад и теперь предлагает дочери жить в её застывшем мире. Первая остаётся живым человеком, к которому хочется приходить. Вторая постепенно превращается в музей собственных убеждений, где можно вежливо постоять, но дышать там трудно.

Возможно, это самое трудное во всей роли достаточно хорошего родителя. Любить и хвалить ребёнка не очень сложно. Учить его и поправлять тоже. А вот менять собственные представления вместе с тем, как растёт он, и продолжать делать это всю жизнь, не опираясь на «у меня уже есть опыт» как на оправдание неподвижности, требует большой внутренней работы. Без этой работы взрослый постепенно превращается просто в старшего человека, который произносит правильные слова, но рядом с которым ребёнку становится тесно. С такой работой он остаётся живым, и рядом с ним ребёнку есть чем дышать.

Тёплый и требовательный одновременно

Если попытаться кратко описать, какой стиль воспитания работает лучше всего, формула получится не сенсационная. Лучше всего работает сочетание тепла и требовательности. То есть родитель, который и тёплый, и одновременно ясно обозначает границы, ожидания и собственные ценности.

Тёплый, но без требований родитель оставляет ребёнка без опор. Ребёнок растёт в ощущении, что его любят, но не очень понимает, чего от него хотят, и ему не на что опереться, кроме собственных желаний. Требовательный, но холодный родитель оставляет ребёнка в постоянной готовности обороняться от собственной семьи. Родитель, который ни тёплый, ни требовательный, оставляет ребёнка просто наедине с собой. И только сочетание тепла и требовательности даёт ту почву, на которой ребёнок растёт устойчиво.

Здесь важно одно уточнение. Требовательность не равна жёсткости, унижению, давлению или контролю. Требовательность вырастает не из этого. Она вырастает из ясной взрослой позиции, которая знает, что для неё важно, и умеет это спокойно отстаивать, не унижая ребёнка. Фраза «я понимаю, что тебе сейчас хочется именно этого, но я не согласен, и вот почему» это и есть требовательность в сочетании с теплом. Фраза «замолчи и делай, как я сказал» это уже совсем другое.

Без готовой формулы

Зрелое родительство не сводится к технике. У него нет инструкции, которую можно было бы один раз выучить и потом применять без поправок на конкретного ребёнка, конкретный возраст, конкретный момент собственной жизни. Это скорее длящаяся попытка, в которой постоянно нужно заново настраиваться, ошибаться, замечать свой сбой и возвращаться. В этом смысле родительство похоже не на ремесло с фиксированными приёмами, а на долгий разговор, в котором каждое слово рождается заново и зависит от того, кто говорит, кто слушает и что между ними сейчас происходит.

Если попытаться кратко сказать, что отличает достаточно хорошего родителя, формула получится не яркой. Это взрослый, который умеет быть рядом так, чтобы ребёнок чувствовал, что его внутренний мир замечен и принимается всерьёз; который не путает любовь с обладанием и оставляет ребёнку право быть отдельным человеком; который выдерживает чужие сильные чувства, не разрушаясь и не наказывая за них; который умеет обозначить границу без унижения; который признаёт собственные ошибки и умеет восстанавливать контакт после ссоры; который относится к собственному прошлому без идеализации и без вытеснения; который остаётся готовым меняться сам, в любом возрасте, и не прячется от этой работы за словами «у меня уже есть опыт»; и который не путает свою непрожитую жизнь с задачами своего ребёнка.

Это много. По сути, это описание зрелой человеческой личности, которая ещё и оказалась в положении взрослого по отношению к младшему. Никто не приходит к этой роли готовым, и ни от кого нельзя ожидать, что он будет в ней безупречен. Но направление, в котором стоит идти, в общем понятно. Не холодное формирование. Не тёплое всепрощение. А что-то третье, тёплое и одновременно ясное, остающееся в движении. Не идеальное, не безошибочное, но настоящее, выдерживающее, способное к возвращению и способное расти вместе с ребёнком. Этого, как показывает многолетний человеческий и клинический опыт, ребёнку обычно вполне хватает, чтобы вырасти в человека, способного думать, чувствовать и жить свою собственную жизнь.

Более научная версия данного материала тут (осторожно, много терминов)

Мой личный канал в ТГ

Доктор Кислер о зависимостях

ДОСТАТОЧНО ХОРОШИЙ РОДИТЕЛЬ.

2026-05-05T20:24:00.144Z

Важно! Более простая (без фамилий и терминов, язык для непрофессионалов) версия статьи тут: Light version

О любви, которая учит выдерживать реальность

О том, каким должен быть родитель, в обыденной речи долго судили через простые противопоставления: тепло или холод, любовь или дисциплина, принятие или формирование. В такой оптике многое схвачено верно, но многое и упущено. Современные данные психологии развития, ни клинические, ни нейробиологические, не подтверждают исходного допущения, будто любовь и формирование являются двумя разными функциями родителя, которые нужно дозированно сочетать. Скорее наоборот: безопасная привязанность не противостоит способности видеть реальность, она и есть та внутренняя площадка, на которой эта способность только и может вырасти.

Говоря об этом, удобно вспомнить выражение Дональда Винникотта о «достаточно хорошей матери». Винникотт был педиатром и психоаналитиком, и его идея, на первый взгляд скромная, оказалась устойчивее многих более громких. Достаточно хороший родитель, по Винникотту, не идеален. Он именно несовершенен, и эта несовершенность работает в пользу ребёнка. В первые недели взрослый почти полностью подстраивается, угадывает, удовлетворяет потребности так, что у младенца возникает чувство почти полного слияния с тем, кто о нём заботится. Затем, по мере взросления, родитель начинает чуть-чуть запаздывать, чуть-чуть не дотягиваться, оставлять небольшие зазоры, где у ребёнка появляется возможность подождать, потерпеть, попробовать самому. Эти зазоры, выдержанные в безопасной общей рамке, и есть точки, в которых у ребёнка вырастает собственная способность переживать реальность, не разваливаясь от неё.

Привязанность и реальность как одна функция

Если присмотреться к логике Винникотта, становится видно, что привычное противопоставление «согревать или формировать» построено на ложной дихотомии. Согревание и формирование, в зрелом исполнении, не разделимы. Когда мать называет ребёнку его собственное состояние, говоря «ты испугался» или «ты разозлился, потому что хотел эту игрушку», она одновременно даёт тепло (я тебя замечаю, ты не один со своим аффектом) и формирует у него способность к различению чувств. Когда отец спокойно выдерживает истерику двухлетки, не разрушаясь, не накрывая её собственной злостью, не унижая стыдом, он одновременно успокаивает (я не сломаюсь от твоей бури) и обучает (бури проходят, тебя не уничтожает то, что ты сейчас чувствуешь). Это одна функция, увиденная с двух сторон.

Теория привязанности Джона Боулби и его последовательницы Мэри Эйнсворт, разрабатываемая с шестидесятых годов прошлого века и подтверждённая впоследствии огромным массивом эмпирических исследований, утверждает примерно то же самое в более точных терминах. Безопасная база, которую формирует чуткий взрослый, не делает ребёнка зависимым и инфантильным, как иногда боятся противники «избыточного тепла». Она делает ровно обратное. Из безопасной базы ребёнок уходит исследовать мир, поскольку у него внутри есть устойчивое ощущение, что в случае неудачи будет к кому вернуться, и это возвращение не будет встречено упрёком, насмешкой или равнодушием. Ребёнок, у которого такой базы нет, в исследовании мира скован, перегружен тревогой, склонен либо к жёсткому избеганию контакта, либо к липкой неуверенной зависимости. Лонгитюдные исследования Алана Шроуфа и его коллег в Миннесотском проекте показывают, что качество ранней привязанности предсказывает не только эмоциональные, но и когнитивные, и социальные исходы спустя десятилетия. То есть способность ребёнка позже мыслить трезво, не убегать от сложности, выдерживать фрустрацию и не катастрофизировать во многом опирается на ту самую раннюю безопасность, которой иногда боятся как «излишней».

Что меняется с возрастом

Слабость многих текстов о родительстве в том, что они говорят о ребёнке так, как будто это одна и та же фигура от рождения до подросткового возраста. На практике задача «вводить в реальность» в разные возрастные периоды выглядит совершенно по-разному, и её содержание задаётся уровнем когнитивного и аффективного созревания.

В первые два года жизни ничего из того, что в обыденной речи называется «учить думать», ребёнку недоступно. Зато доступно и при этом фундаментально важно совсем другое: совместная регуляция. Ребёнок ещё не умеет успокаивать себя сам, его нервная система буквально настраивается через нервную систему взрослого. Если рядом человек, который большую часть времени спокоен, предсказуем, эмоционально доступен и способен к мягкой настройке, у ребёнка постепенно прорастают зачатки собственной саморегуляции. Аллан Шор и Дэниел Сигел подробно описывают, как ранняя со-регуляция формирует префронтальные пути, отвечающие потом за тормозный контроль и переносимость аффекта. Из этого следует довольно неудобный для культуры быстрых решений вывод: научить ребёнка думать раньше, чем его тело научится регулироваться, технически невозможно.

В дошкольном возрасте задача расширяется. Появляется речь, появляется возможность называть состояния, обсуждать происходящее в простых нарративах. Здесь принципиальным становится то, как взрослый реагирует на эмоции ребёнка. Джон Готтман в своих работах о «meta-emotion philosophy» показывает, что родители, которые относятся к детским эмоциям как к поводу для близости и обучения (так называемые emotion coaches), растят детей с лучшей эмоциональной регуляцией, лучшей социальной адаптацией и даже лучшим вниманием в школе, чем родители, которые эмоции отвергают, обесценивают или пытаются переключить. Принципиально то, что коучинг эмоций здесь не лекция, а простое называние состояния, признание права ребёнка на это чувство и помощь сделать следующий шаг.

К школьному возрасту в работу включается уже более развёрнутая когнитивная функция, и появляется возможность обсуждать причины, последствия, чужие точки зрения, смягчать чёрно-белые суждения. Здесь становится уместным то, что в исходной версии текста о родительстве иногда подавалось как универсальный навык: помогать ребёнку замечать, что его автоматический вывод не всегда соответствует фактам, что одна неудача не перечёркивает его как человека, что не все люди думают про него так, как ему сейчас кажется. Но всё это работает только тогда, когда у ребёнка уже есть базовая регуляция и доверие к взрослому. Иначе попытки «учить думать» превращаются в обесценивание чувств, а ребёнок учится главным образом одному: что взрослый снова не услышал.

В подростковом возрасте родителю особенно важно перенастроить позицию. Подростку нужно меньше прямых указаний и больше возможности спорить, ошибаться, формировать собственное суждение в диалоге со взрослым, который не унижается до приятельства, но и не давит из позиции абсолютной правоты. Лоуренс Стейнберг, один из ведущих исследователей подросткового развития, многократно показывал, что лучший прогноз даёт сочетание тёплых отношений и ясно обозначенной взрослой позиции, не отступающей от собственных ценностей под давлением подросткового протеста.

Способность держать в уме внутренний мир другого

Если попытаться назвать одну способность, которая сильнее всего отличает зрелое родительство от незрелого, то это, пожалуй, ментализация. Понятие, разработанное Питером Фонаги и Энтони Бэйтманом и лежащее в основе целой школы психотерапии (mentalization-based treatment), описывает способность удерживать в уме внутренний мир другого человека как отдельный, имеющий свою логику, свои причины и свои основания, а не как простое отражение наших собственных ожиданий.

В родительстве это выглядит так. Ребёнок прибежал, плачет, бросил рюкзак, отказывается разговаривать. Незрелая реакция исходит из взрослой логики: «опять истерика», «он специально», «он избалован», «он мной манипулирует». Зрелая реакция начинается с допущения, что у ребёнка сейчас есть какое-то внутреннее состояние, и оно не совпадает с нашим предположением о нём. С этого допущения начинается всякая попытка действительно понять, что произошло. Ментализирующий родитель не обязан угадать. Он обязан удерживать сам факт, что внутри ребёнка происходит нечто отдельное и достойное внимания.

Противоположность ментализации хорошо видна в очень распространённой родительской фразе вроде «ты не злишься, ты просто устал». Внешне она выглядит безобидно, но по своей структуре она отбирает у ребёнка право на собственное состояние и подменяет его взрослой интерпретацией. Если такие подмены повторяются годами, ребёнок учится не верить своим внутренним сигналам и опираться на чужие толкования, и это в дальнейшем становится характерной почвой для тревожных, депрессивных и зависимых паттернов взрослой жизни.

Несовершенство как ресурс

В разговоре о зрелом родительстве естественным образом возникает риск идеализации. Кажется, будто хороший родитель всегда вовремя называет эмоции, всегда удерживает ментализацию, всегда находит точные слова. Это не так, и важно сказать это прямо.

Эдвард Троник, психолог развития из Бостона, ещё в семидесятых годах поставил эксперимент с «застывшим лицом» (still face): мать на короткое время переставала отвечать ребёнку привычной мимикой и оставалась с пустым выражением. Видеозаписи стали классикой, потому что показывают, как стремительно младенец реагирует на разрыв контакта, теряет регуляцию, потом снова входит в норму, как только мать возвращается. Главная находка Троника, развитая им позже в концепции «mutual regulation» и в так называемой парадигме разрыва и восстановления (rupture and repair), состоит в следующем. Здоровые отношения матери и ребёнка не лишены разрывов, в них постоянно случаются сбои, и здоровыми их делает не отсутствие этих сбоев, а способность к восстановлению. Иначе говоря, важно не то, насколько идеально родитель настроен в каждый момент, а то, насколько надёжно происходит возвращение к контакту после неизбежного промаха.

Из этого вытекает важная клиническая и человеческая мысль. Признание собственной ошибки родителем не подрывает его авторитет, как иногда боятся, и не делает ребёнка циничным. Оно становится для ребёнка одним из самых ценных переживаний, потому что показывает: взрослый человек способен заметить свой сбой, обозначить его словами, восстановить отношения и не разрушиться от того, что был неправ. Ребёнок, выросший в такой логике, во взрослой жизни способен к тому же по отношению к себе и к другим. И наоборот, тот, кто рос рядом с родителем, который никогда не ошибается и никогда не возвращается, обычно уносит во взрослую жизнь либо хроническое самообвинение, либо хроническое отрицание собственных промахов.

Чему на самом деле можно научить

Здесь стоит честно сказать ещё об одном. В популярной версии «учить ребёнка критически мыслить» иногда содержится неявное обещание, будто грамотное воспитание способно сформировать рационального агента, неподверженного автоматическим выводам и эмоциональным искажениям. На уровне доказательной психологии это не так. Когнитивные искажения не являются следствием педагогической запущенности. Они встроены в саму архитектуру человеческого познания и описаны в большом количестве работ Даниэля Канемана, Амоса Тверски, Кита Станович и других. Любая взрослая жизнь, любая профессиональная среда, любое индивидуальное мышление в той или иной степени подвержены эвристикам, систематическим ошибкам, эффектам подтверждения, аффективному искажению восприятия. Это не личный недостаток, это устройство нашего мышления как такового.

Что в этом смысле делает зрелый родитель? Он не лишает ребёнка способности ошибаться. У ребёнка постепенно формируется чувствительность к собственному мышлению, метакогнитивная привычка остановиться и спросить себя: правда ли это или мне сейчас так кажется, есть ли ещё одно возможное объяснение, не путаю ли я страх с фактом, не переношу ли я прошлый опыт на нынешнюю ситуацию автоматически. Эта привычка не возникает из лекций. Она возникает из стиля диалога, в котором взрослый сам так думает и не стесняется этого вслух. Если родитель умеет сказать «я подумал и понял, что был неправ», или «я сначала разозлился, а потом увидел, что ты имел в виду другое», или «я не уверен, что моя интерпретация верна, расскажи ещё», у ребёнка появляется живой образец, как может работать собственное мышление, не теряя при этом устойчивости.

Здесь же уместно сказать о роли эмоций, которой иногда не хватает в текстах о «трезвом взгляде на мир». Зрелое мышление не противоположно чувствам, оно опирается на них. Современные данные нейронаук, в первую очередь работы Антонио Дамасио, давно показали, что чисто рациональное решение, лишённое аффективной разметки, не работает: пациенты с поражениями вентромедиальной префронтальной коры, у которых интеллект сохраняется, но эмоциональная разметка опыта повреждается, плохо принимают повседневные решения именно потому, что им нечем взвешивать значимость. Поэтому учить ребёнка думать не значит уменьшить в нём эмоцию. Это значит помочь ему различать свои чувства, давать им место и использовать их как информацию, а не как приговор.

Своя непрожитая история

Любой текст о родительстве рискует превратиться в проповедь, если в нём нет признания одной неприятной правды. Родитель не транслирует ребёнку только то, что говорит. Он транслирует и то, чего сам не сумел переработать в собственной жизни.

Голландский исследователь Маринус ван Эйцендорн в большой мета-аналитической работе показал, что качество привязанности взрослого, измеряемое прежде всего по когерентности его собственного нарратива о детстве, оказывается одним из самых сильных предикторов того, какой паттерн привязанности сформируется у его ребёнка. Иначе говоря, родитель, способный связно и без эмоциональных провалов рассказать о собственном детстве, с высокой вероятностью даст ребёнку безопасную базу, даже если его собственное детство было трудным. Родитель, у которого детский опыт остался разрозненным, идеализированным или вытесненным, чаще передаёт ребёнку тревожные или дезорганизованные паттерны, не делая этого сознательно.

К этому же кругу относится огромный массив данных, начатый знаменитым исследованием неблагоприятного детского опыта (Adverse Childhood Experiences, ACE) Винсента Фелитти и Роберта Анды в конце девяностых. Связь между накопленным детским неблагополучием и взрослыми проблемами, от депрессии и зависимостей до сердечно-сосудистых заболеваний, оказалась дозозависимой и сохранялась после статистического контроля множества посторонних переменных. Этот корпус исследований не означает, что человек обречён повторить родительский сценарий. Он означает, что уязвимость существует, что она поддаётся адресной работе и что молчаливое игнорирование собственной истории редко проходит для следующего поколения бесследно.

Из этого вытекает не очень удобный, но честный вывод. Зрелое родительство почти неизбежно включает в себя готовность работать со своей собственной историей. Иногда это разговор с близкими, иногда чтение, иногда длительная психотерапия, в отдельных случаях фармакологическое лечение депрессии или тревожного расстройства, без которого внутренних ресурсов на чуткое присутствие у взрослого попросту нет. Это не вопрос идеального самосовершенствования. Это вопрос профессиональной заботы о собственном инструменте, потому что главным инструментом родителя в отношениях с ребёнком является он сам.

Стиль воспитания, который имеет эмпирическую опору

В разговорах о современном родительстве часто всплывает противопоставление «строгости» и «мягкости», обычно в полемическом ключе. С точки зрения накопленных данных это противопоставление не очень информативно. Гораздо лучше работает четырёхчастная типология, предложенная в семидесятых годах Дианой Баумринд и развитая Элинор Маккоби и Джоном Мартином. Стиль воспитания описывается через две независимые оси: уровень тепла и отзывчивости к ребёнку и уровень требовательности и структурированности. Сочетание высокого тепла с высокой требовательностью даёт авторитетный стиль, сочетание низкого тепла с высокой требовательностью даёт авторитарный стиль, высокого тепла с низкой требовательностью даёт попустительский, и низкого тепла с низкой требовательностью даёт пренебрежительный или отстранённый.

За последние сорок лет накоплено большое количество данных, в том числе в работах Лоуренса Стейнберга, показывающих, что именно авторитетный стиль связан с более высокой академической успеваемостью, лучшим психическим здоровьем, более развитой социальной компетентностью и сниженной частотой рискованного поведения у подростков, включая злоупотребление психоактивными веществами. Этот результат сохраняется в разных культурах, хотя в отдельных контекстах конкретные проявления стиля выглядят по-разному.

Эта типология полезна тем, что снимает ложную оппозицию «любовь или дисциплина». Авторитетный родитель и тёплый, и требовательный одновременно. Он не выбирает между этими полюсами, потому что между ними не нужно выбирать. Любовь без структуры оставляет ребёнка без опор, структура без любви оставляет его в постоянной готовности обороняться от собственной семьи. Сочетание даёт почву для устойчивого развития.

Финал без формулы

Зрелое родительство не сводится к технике. У него нет инструкции, которую можно было бы один раз выучить и применять без поправок на конкретного ребёнка, конкретный возраст, конкретный момент собственной жизни. Оно ближе к длящейся попытке, в которой постоянно нужно заново настраиваться, ошибаться, замечать сбой, возвращаться. В этом смысле оно похоже не на ремесло с фиксированными приёмами, а на музыкальное исполнение, в котором партитура задана общими принципами, но звук рождается заново каждый раз и зависит и от инструмента, и от исполнителя, и от слушателя.

Если попытаться кратко сказать, что отличает достаточно хорошего родителя, формула получится не яркой и не афористичной. Это взрослый, который умеет быть рядом так, чтобы ребёнок чувствовал, что его внутренний мир замечен и принимается всерьёз; который не путает любовь с обладанием и оставляет ребёнку право на отдельность; который выдерживает чужие сильные чувства, не разрушаясь и не наказывая за них; который способен выставлять границы без унижения; который признаёт собственные ошибки и умеет восстанавливать контакт после разрыва; который относится к собственному прошлому без идеализации и без вытеснения; и который не путает свою непрожитую жизнь с задачами своего ребёнка.

Это много. Это, по сути, описание зрелой человеческой личности, которая ещё и оказалась в положении взрослого по отношению к младшему. Никто не приходит к этой роли готовым, и ни от кого нельзя ожидать, что он будет в ней безупречен. Но направление, в котором стоит идти, описано в литературе достаточно ясно, и оно не сводится ни к холодному формированию, ни к тёплому всепрощению. Оно ближе к тому, что Винникотт когда-то назвал достаточно хорошим. Не идеальным, не безошибочным, но настоящим, выдерживающим, способным к возвращению. Этого, как показывает шестидесятилетняя традиция исследований, ребёнку обычно вполне хватает, чтобы вырасти в человека, способного думать, чувствовать и жить свою собственную жизнь.

Более простая (без фамилий и терминов, язык для непрофессионалов) версия статьи тут: Light version

Источники

Winnicott, D. W. (1960). The theory of the parent-infant relationship. International Journal of Psycho-Analysis, 41, 585–595. (PubMed)
Ainsworth, M. D. S., Blehar, M. C., Waters, E., & Wall, S. (1978). Patterns of attachment: A psychological study of the strange situation. Lawrence Erlbaum Associates. (PMC)
Sroufe, L. A. (2005). Attachment and development: A prospective, longitudinal study from birth to adulthood. Attachment & Human Development, 7(4), 349–367. doi:10.1080/14616730500365928 (PubMed)
Tronick, E. Z. (1989). Emotions and emotional communication in infants. American Psychologist, 44(2), 112–119. doi:10.1037/0003-066X.44.2.112 (ResearchGate)
van IJzendoorn, M. H. (1995). Adult attachment representations, parental responsiveness, and infant attachment: A meta-analysis on the predictive validity of the Adult Attachment Interview. Psychological Bulletin, 117(3), 387–403. doi:10.1037/0033-2909.117.3.387 (PubMed)
Steinberg, L., Lamborn, S. D., Dornbusch, S. M., & Darling, N. (1992). Impact of parenting practices on adolescent achievement: Authoritative parenting, school involvement, and encouragement to succeed. Child Development, 63(5), 1266–1281. doi:10.2307/1131532 (PubMed)

Мой личный канал в ТГ

Доктор Кислер о зависимостях