Kisler Ilia

ДОСТАТОЧНО ХОРОШИЙ РОДИТЕЛЬ.

2026-05-05T20:46:28.816Z

Простой разговор о любви, требовательности и трезвом взгляде на жизнь.

Когда говорят о хорошем родителе, обычно представляют человека, который много любит, защищает и принимает. Это правда, но не вся правда. Любовь, тепло и принятие действительно нужны ребёнку, без них он не вырастает в устойчивого человека. Но и одной любви оказывается недостаточно. Зрелый родитель не только согревает. Он ещё и помогает ребёнку постепенно входить в реальность, выдерживать её, понимать, как устроены люди и события, и отличать собственные страхи и фантазии от того, что есть на самом деле.

Иногда эти две задачи представляют как противоположные. Вроде бы есть тёплые родители, которые любят и принимают, и есть строгие, которые формируют и учат, и между ними как будто нужно выбирать. На самом деле это не так. У зрелого родителя любовь и формирование не противопоставлены друг другу. Это одна и та же забота, просто увиденная с двух сторон. Когда мать спокойно называет ребёнку его состояние, говоря «ты испугался» или «ты разозлился, потому что хотел эту игрушку», она одновременно даёт тепло (я тебя замечаю, ты не один) и помогает ему различать собственные чувства. Когда отец выдерживает истерику двухлетки, не разрушаясь и не унижая стыдом, он одновременно успокаивает («я не сломаюсь от твоей бури») и обучает («бури проходят, тебя не уничтожает то, что ты сейчас чувствуешь»). Это две стороны одного движения.

В психологии есть очень удачный образ для зрелого родителя. Его называют достаточно хорошим. Не идеальным, не безупречным, не педагогически правильным во всём, а именно достаточно хорошим. Эта формулировка важна, потому что она снимает с родителя обязанность быть совершенным и одновременно ставит планку. Достаточно хороший это не как-нибудь, это именно достаточно. Достаточно тепла, чтобы ребёнок чувствовал себя в безопасности. Достаточно надёжности, чтобы он мог опираться. Достаточно постепенно отступающей опеки, чтобы у него возникала собственная сила. Достаточно готовности признать ошибку, чтобы ребёнок видел: взрослые тоже ошибаются, и при этом не разваливаются.

Безопасность нужна не для того, чтобы прятаться

Иногда родители боятся «слишком много любить» ребёнка, как будто из-за этого он вырастет инфантильным и беспомощным. На самом деле всё ровно наоборот. Когда у ребёнка есть надёжный взрослый, к которому в случае чего можно вернуться, он не сидит у этого взрослого на коленях. Он, наоборот, уходит исследовать мир, потому что внутри него поселяется ощущение «я не один, в случае беды есть к кому прийти». Дети, у которых такого ощущения нет, как раз более скованы и тревожны, либо приклеиваются к взрослому, либо избегают близости.

Образ простой. Представьте ребёнка на детской площадке. Если рядом сидит мама, на которую он время от времени оглядывается и встречает её спокойный взгляд, он спокойно бежит исследовать. Если мама раздражена, отвлечена или вообще пропала из поля зрения, ребёнок начинает тянуть её за руку, плакать, прятаться. Что-то подобное происходит у него и внутри, только в гораздо больших масштабах. Безопасность не делает из ребёнка трусишку. Она освобождает его для роста.

Из этой ранней безопасности потом вырастает и взрослая трезвость. Ребёнок, у которого внутри было место для опоры, потом легче переносит трудности, не превращает каждое препятствие в катастрофу, не убегает от сложности. Он чувствует, что мир в целом не враждебен и что он сам имеет в нём право быть.

В разном возрасте нужно разное

Есть одна важная вещь, о которой в популярных текстах часто забывают. Ребёнок не остаётся всё время одним и тем же. То, что нужно младенцу, ничем не похоже на то, что нужно дошкольнику, и тем более на то, что нужно подростку. Поэтому формула «вводить ребёнка в реальность» в разном возрасте выглядит совершенно по-разному.

В первые два года ничего из того, что обычно называют «учить думать», ребёнку недоступно. Зато доступно нечто другое и очень важное. Ребёнок ещё не умеет успокаивать себя сам. Он успокаивается через спокойного взрослого рядом. Если рядом человек, который большую часть времени спокоен, предсказуем и эмоционально доступен, у ребёнка постепенно прорастает способность успокаивать себя самому. Если рядом взрослый, который сам всё время в тревоге, в злости, в отчаянии, ребёнок настраивается на это и привыкает жить в напряжении.

В дошкольном возрасте появляется речь, и с ней огромная возможность называть. Когда взрослый говорит ребёнку «ты сейчас злишься» или «тебе обидно, потому что друг забрал твою машинку», он не просто утешает. Он буквально знакомит ребёнка с собственными чувствами, помогает их различать и обращаться с ними. Эта работа на первый взгляд незаметна, но потом сильно сказывается. Дети, чьи эмоции взрослые называли и принимали, лучше учатся управлять собой, лучше уживаются с другими, лучше переносят неудачи. Дети, чьи эмоции взрослые отвергали, обесценивали или пытались переключить, чаще вырастают в людей, которым во взрослой жизни трудно понять, что они вообще чувствуют, и трудно сказать об этом другим.

К школьному возрасту в дело включается уже более развитое мышление, и появляется возможность обсуждать причины и последствия, чужие точки зрения, то, что в одной и той же ситуации может быть несколько разных правд. Здесь становится уместным помогать ребёнку замечать, что его быстрый автоматический вывод не всегда совпадает с фактами, что одна неудача не перечёркивает его как человека, что не все люди думают про него так, как ему сейчас кажется. Но всё это работает только тогда, когда у ребёнка уже есть базовое доверие к взрослому. Иначе любые попытки «учить думать» он переживает как ещё одно «меня снова не услышали».

В подростковом возрасте родителю особенно важно перенастроить свою позицию. Подростку уже не нужны прямые указания. Ему нужен взрослый, с которым можно спорить, ошибаться, формировать собственное мнение. Не приятель, который во всём соглашается, и не диктатор, который продавливает свою правоту, а кто-то, кто способен выдерживать несогласие, оставаться рядом и при этом не отказываться от собственных ценностей.

Видеть в ребёнке отдельного человека

Если попытаться назвать одно качество, которое сильнее всего отличает зрелое родительство от незрелого, то это, пожалуй, способность видеть в ребёнке отдельного человека со своим внутренним миром.

Простой пример. Ребёнок прибежал домой, бросил рюкзак, плачет, отказывается разговаривать. Незрелая реакция исходит из собственной взрослой логики: «опять истерика», «он специально», «он избалован», «он мной манипулирует». Зрелая реакция начинается с допущения, что у ребёнка сейчас есть какое-то внутреннее состояние, и оно не совпадает с нашим предположением о нём. Именно с этого допущения начинается всякая попытка действительно понять, что произошло. Зрелый родитель не обязан угадать с первого раза. Он обязан помнить, что внутри ребёнка происходит что-то отдельное и достойное внимания.

Противоположность этой способности видна в очень распространённой родительской фразе «ты не злишься, ты просто устал». Внешне она выглядит безобидно, но по своей сути она забирает у ребёнка право на собственное состояние и подменяет его взрослой интерпретацией. Если такие подмены повторяются годами, ребёнок учится не верить своим внутренним сигналам, привыкает опираться на чужие толкования и потом во взрослой жизни плохо понимает, что с ним вообще происходит. Это, кстати, частая почва для тревожных, депрессивных и зависимых проблем у взрослых.

Право взрослого ошибаться

В разговоре о зрелом родительстве легко скатиться в идеализацию. Кажется, будто хороший родитель всегда вовремя называет эмоции, всегда видит ребёнка как отдельного человека, всегда находит точные слова. Это не так, и важно сказать это прямо.

Ни один родитель не настроен идеально в каждый момент. Он устаёт, отвлекается, срывается, иногда говорит резко, иногда не замечает важного. Это нормально и не делает его плохим. Психологи, наблюдавшие тысячи пар матерей и младенцев, давно заметили простую вещь. Здоровые отношения матери и ребёнка не лишены сбоев, в них постоянно случаются маленькие разрывы. Здоровыми такие отношения делает не отсутствие сбоев, а способность к восстановлению. То есть способность вернуться к контакту после того, как что-то пошло не так. Сказать «прости, я погорячилась». Признать «я тогда был неправ». Подойти, обнять, восстановить связь. Не делать вид, что ничего не было, и не наказывать ребёнка за свою же реакцию.

Эта мысль часто пугает родителей. Кажется, что если признать свою ошибку, потеряешь авторитет. На самом деле всё ровно наоборот. Когда взрослый умеет заметить свой промах, назвать его словами и восстановить отношения, ребёнок усваивает один из самых ценных уроков в жизни. Он видит, что взрослый человек способен ошибаться и при этом не разваливаться. Что признание ошибки не унижает, а возвращает близость. Что близость можно восстанавливать, а не только терять. Этот опыт ребёнок потом приносит и в собственную жизнь, и в собственные отношения.

Дети тех родителей, которые никогда не признают своих ошибок и никогда не возвращаются после конфликта, обычно вырастают либо в людей, которые слишком много вины берут на себя, либо в людей, которые в принципе не способны признать неправоту, и оба варианта в зрелом возрасте дорого обходятся.

Чему на самом деле можно научить

Здесь стоит сказать ещё об одном, чтобы не было ложных ожиданий. Иногда, когда говорят «учить ребёнка критически мыслить», за этим стоит неявная надежда, что грамотным воспитанием можно вырастить человека, не подверженного автоматическим выводам, страхам и эмоциональным искажениям. Так не бывает.

Человеческое мышление в принципе не является чисто рациональной машиной. Все люди, и дети, и взрослые, и образованные, и малообразованные, постоянно делают автоматические выводы, верят первому впечатлению, переоценивают яркие случаи и недооценивают скучную статистику, видят то, что подтверждает их картину мира, и не замечают то, что её опровергает. Это не личный недостаток. Так устроено человеческое мышление как таковое.

Что в этом смысле может сделать зрелый родитель? Он не превратит ребёнка в безошибочно мыслящего, такой задачи в принципе не существует. Он может другое. Он может вырастить в нём чувствительность к собственному мышлению. Привычку остановиться и спросить себя: а так ли это на самом деле, или мне сейчас так кажется? Есть ли другое возможное объяснение? Не путаю ли я страх с фактом? Не переношу ли я прошлый опыт на нынешнюю ситуацию автоматически? Эта привычка не появляется из лекций. Она появляется из стиля диалога, в котором сам взрослый так думает и не стесняется этого вслух. Если родитель умеет сказать «я сначала разозлился, а потом понял, что ты имел в виду совсем другое», или «я не уверен, что моя интерпретация верна, расскажи ещё», у ребёнка появляется живой образец того, как может работать собственное мышление, не теряя при этом устойчивости.

И ещё важная мысль. Зрелое мышление не противоположно чувствам, оно опирается на них. Не нужно учить ребёнка думать в ущерб эмоциям. Нужно помочь ему различать свои чувства, давать им место и использовать их как информацию о себе и о мире, а не как окончательный приговор.

Что родитель передаёт незаметно

Есть тема, которую удобнее было бы не трогать, потому что она неприятная. Но без неё разговор о родительстве становится слишком благостным.

Родитель передаёт ребёнку не только то, что говорит и чему сознательно учит. Он передаёт и то, чего сам не сумел переработать в собственной жизни. Свои невыплаканные потери, свои неотпущенные обиды, свои привычные тревоги, свои способы обращаться с собственной злостью или собственным страхом, свою картину мира, которая, возможно, давно не помогает уже и ему самому. Ребёнок усваивает это не по словам, а по атмосфере. Он впитывает интонации, паузы, быстрые реакции, выражения лица, то, на что взрослый сам уже не обращает внимания.

Поэтому в зрелом родительстве рано или поздно появляется неудобный, но честный вопрос к самому себе. Что такого я несу из своего детства, чего не хочу передавать дальше? Что я не разобрал в собственной жизни, и за что теперь рискует расплачиваться мой ребёнок? Этот вопрос многие предпочитают не задавать. Но именно он отличает родителя, который пытается быть зрелым, от родителя, который просто передаёт по эстафете то, что когда-то получил сам.

Ответом на этот вопрос иногда становится разговор с близкими, иногда чтение, иногда длительная психотерапия, иногда лечение собственной депрессии или тревожного расстройства, потому что без этого у взрослого просто не остаётся внутренних ресурсов на чуткое присутствие рядом с ребёнком. Это не вопрос идеального самосовершенствования. Это вопрос заботы о собственном инструменте, потому что главным инструментом родителя в отношениях с ребёнком является он сам.

Готовность взрослого меняться

Есть ещё одна сторона зрелого родительства, о которой говорят реже, чем о любви, тепле и границах, но без которой вся остальная конструкция плохо держится. Зрелый родитель готов меняться сам. Не один раз, не «когда ребёнок маленький», а постоянно, в любом возрасте.

Самое очевидное в этом следующее. Ребёнок меняется очень быстро. Каждые несколько лет рядом с родителем оказывается, по сути, другой человек: уже не младенец, уже не дошкольник, уже не школьник. И родителю приходится перестраиваться вслед за этими изменениями, иначе он начинает обращаться к человеку, которого рядом уже нет. Очень знакомая ситуация: взрослый сын, у которого свои дела, своя семья и свой жизненный опыт, приезжает к матери, а она по-прежнему разговаривает с ним так, словно ему двенадцать лет. Любви в этом разговоре много. А контакта уже нет.

Но это лишь поверхностный слой. Гораздо глубже лежит то, что зрелое родительство требует от взрослого готовности пересматривать свои собственные взгляды, привычки и убеждения. Не один раз в молодости, а на протяжении всей жизни. И в тридцать лет, и в пятьдесят, и в семьдесят. Возраст не освобождает от необходимости думать заново. Часто, наоборот, чем старше человек, тем сильнее в нём искушение закостенеть в собственных установках, потому что они кажутся проверенными временем и подтверждёнными опытом. И тем труднее признать, что что-то стоит пересмотреть. Что мир изменился. Что появились новые знания. Что наши собственные ранние выводы могли быть ошибочными или неполными.

Ребёнок, особенно подросток и тем более взрослый ребёнок, очень тонко чувствует это закостенение в родителе. Он редко формулирует это словами. Чаще он просто отдаляется. Не потому что разлюбил, а потому что рядом оказывается человек, который уже неспособен встретить его как живого, а только как объект давних, устойчивых, не пересматриваемых представлений. С таким родителем можно разговаривать о погоде. О себе становится разговаривать невозможно.

Здесь важно одно уточнение, чтобы не было путаницы. Готовность меняться не значит соглашаться со всем, что приносит ребёнок. Не значит отказываться от своих ценностей под давлением моды, чужих мнений или подросткового протеста. Готовность меняться значит другое. Значит быть готовым честно проверять свои собственные позиции. Признавать, что в каком-то конкретном вопросе я могу ошибаться. Допускать, что мир, в котором живёт мой ребёнок, отличается от того мира, в котором рос я сам, и что многое, что для меня было аксиомой, для него уже не очевидно. Это совсем не то же самое, что сдаться.

Чтобы это не звучало абстрактно, представим простую сцену. Дочери двадцать пять лет, она работает, живёт отдельно, приехала к матери на выходные. За ужином рассказывает, что ходит к психотерапевту уже почти год. Мать, женщина лет шестидесяти, выросшая в убеждении, что «к психологам ходят только сумасшедшие» и «нормальный человек должен справляться сам», слышит это впервые.

Возможны разные реакции. Закостеневший взрослый отвечает примерно так: «Ну зачем тебе это, в наше время никто к этим шарлатанам не ходил, и все жили нормально, ты просто себя накручиваешь, лучше бы делом занялась». В этой реакции на первый взгляд есть логика и даже забота. На самом деле в ней нет ничего, кроме защиты собственной устаревшей картины мира. Дочь после такого разговора ещё долго будет думать, стоит ли вообще говорить с матерью о чём-то важном. Скорее всего, в следующий раз не скажет.

Зрелый взрослый в той же ситуации делает совсем другое. Он, возможно, тоже чувствует внутреннее сопротивление, потому что вырос совсем в другой логике. Но вместо того чтобы это сопротивление сразу выпускать наружу, он останавливается и слушает. И спрашивает: «Расскажи мне, как ты к этому пришла, мне правда хочется понять». А потом, может быть, говорит что-то вроде: «Знаешь, я выросла в другое время, и для меня всё это до сих пор звучит непривычно. Я не буду делать вид, что мне это сразу близко. Но я вижу, что тебе становится легче, и я хочу понять, как это устроено. Расскажи мне». Это и есть готовность меняться в действии. Мать не предала свои корни, не сделала вид, что всю жизнь думала иначе. Но она оставила место для того, что ей пока непонятно, и не закрыла дочь своим прошлым опытом, как крышкой.

Разница между этими двумя матерями не в уровне любви. Любят обе. Разница в том, что одна продолжает жить, думать и пересматривать свои представления, а другая остановилась где-то лет тридцать назад и теперь предлагает дочери жить в её застывшем мире. Первая остаётся живым человеком, к которому хочется приходить. Вторая постепенно превращается в музей собственных убеждений, где можно вежливо постоять, но дышать там трудно.

Возможно, это самое трудное во всей роли достаточно хорошего родителя. Любить и хвалить ребёнка не очень сложно. Учить его и поправлять тоже. А вот менять собственные представления вместе с тем, как растёт он, и продолжать делать это всю жизнь, не опираясь на «у меня уже есть опыт» как на оправдание неподвижности, требует большой внутренней работы. Без этой работы взрослый постепенно превращается просто в старшего человека, который произносит правильные слова, но рядом с которым ребёнку становится тесно. С такой работой он остаётся живым, и рядом с ним ребёнку есть чем дышать.

Тёплый и требовательный одновременно

Если попытаться кратко описать, какой стиль воспитания работает лучше всего, формула получится не сенсационная. Лучше всего работает сочетание тепла и требовательности. То есть родитель, который и тёплый, и одновременно ясно обозначает границы, ожидания и собственные ценности.

Тёплый, но без требований родитель оставляет ребёнка без опор. Ребёнок растёт в ощущении, что его любят, но не очень понимает, чего от него хотят, и ему не на что опереться, кроме собственных желаний. Требовательный, но холодный родитель оставляет ребёнка в постоянной готовности обороняться от собственной семьи. Родитель, который ни тёплый, ни требовательный, оставляет ребёнка просто наедине с собой. И только сочетание тепла и требовательности даёт ту почву, на которой ребёнок растёт устойчиво.

Здесь важно одно уточнение. Требовательность не равна жёсткости, унижению, давлению или контролю. Требовательность вырастает не из этого. Она вырастает из ясной взрослой позиции, которая знает, что для неё важно, и умеет это спокойно отстаивать, не унижая ребёнка. Фраза «я понимаю, что тебе сейчас хочется именно этого, но я не согласен, и вот почему» это и есть требовательность в сочетании с теплом. Фраза «замолчи и делай, как я сказал» это уже совсем другое.

Без готовой формулы

Зрелое родительство не сводится к технике. У него нет инструкции, которую можно было бы один раз выучить и потом применять без поправок на конкретного ребёнка, конкретный возраст, конкретный момент собственной жизни. Это скорее длящаяся попытка, в которой постоянно нужно заново настраиваться, ошибаться, замечать свой сбой и возвращаться. В этом смысле родительство похоже не на ремесло с фиксированными приёмами, а на долгий разговор, в котором каждое слово рождается заново и зависит от того, кто говорит, кто слушает и что между ними сейчас происходит.

Если попытаться кратко сказать, что отличает достаточно хорошего родителя, формула получится не яркой. Это взрослый, который умеет быть рядом так, чтобы ребёнок чувствовал, что его внутренний мир замечен и принимается всерьёз; который не путает любовь с обладанием и оставляет ребёнку право быть отдельным человеком; который выдерживает чужие сильные чувства, не разрушаясь и не наказывая за них; который умеет обозначить границу без унижения; который признаёт собственные ошибки и умеет восстанавливать контакт после ссоры; который относится к собственному прошлому без идеализации и без вытеснения; который остаётся готовым меняться сам, в любом возрасте, и не прячется от этой работы за словами «у меня уже есть опыт»; и который не путает свою непрожитую жизнь с задачами своего ребёнка.

Это много. По сути, это описание зрелой человеческой личности, которая ещё и оказалась в положении взрослого по отношению к младшему. Никто не приходит к этой роли готовым, и ни от кого нельзя ожидать, что он будет в ней безупречен. Но направление, в котором стоит идти, в общем понятно. Не холодное формирование. Не тёплое всепрощение. А что-то третье, тёплое и одновременно ясное, остающееся в движении. Не идеальное, не безошибочное, но настоящее, выдерживающее, способное к возвращению и способное расти вместе с ребёнком. Этого, как показывает многолетний человеческий и клинический опыт, ребёнку обычно вполне хватает, чтобы вырасти в человека, способного думать, чувствовать и жить свою собственную жизнь.

Более научная версия данного материала тут (осторожно, много терминов)

Мой личный канал в ТГ

Доктор Кислер о зависимостях

ДОСТАТОЧНО ХОРОШИЙ РОДИТЕЛЬ.

2026-05-05T20:24:00.144Z

Важно! Более простая (без фамилий и терминов, язык для непрофессионалов) версия статьи тут: Light version

О любви, которая учит выдерживать реальность

О том, каким должен быть родитель, в обыденной речи долго судили через простые противопоставления: тепло или холод, любовь или дисциплина, принятие или формирование. В такой оптике многое схвачено верно, но многое и упущено. Современные данные психологии развития, ни клинические, ни нейробиологические, не подтверждают исходного допущения, будто любовь и формирование являются двумя разными функциями родителя, которые нужно дозированно сочетать. Скорее наоборот: безопасная привязанность не противостоит способности видеть реальность, она и есть та внутренняя площадка, на которой эта способность только и может вырасти.

Говоря об этом, удобно вспомнить выражение Дональда Винникотта о «достаточно хорошей матери». Винникотт был педиатром и психоаналитиком, и его идея, на первый взгляд скромная, оказалась устойчивее многих более громких. Достаточно хороший родитель, по Винникотту, не идеален. Он именно несовершенен, и эта несовершенность работает в пользу ребёнка. В первые недели взрослый почти полностью подстраивается, угадывает, удовлетворяет потребности так, что у младенца возникает чувство почти полного слияния с тем, кто о нём заботится. Затем, по мере взросления, родитель начинает чуть-чуть запаздывать, чуть-чуть не дотягиваться, оставлять небольшие зазоры, где у ребёнка появляется возможность подождать, потерпеть, попробовать самому. Эти зазоры, выдержанные в безопасной общей рамке, и есть точки, в которых у ребёнка вырастает собственная способность переживать реальность, не разваливаясь от неё.

Привязанность и реальность как одна функция

Если присмотреться к логике Винникотта, становится видно, что привычное противопоставление «согревать или формировать» построено на ложной дихотомии. Согревание и формирование, в зрелом исполнении, не разделимы. Когда мать называет ребёнку его собственное состояние, говоря «ты испугался» или «ты разозлился, потому что хотел эту игрушку», она одновременно даёт тепло (я тебя замечаю, ты не один со своим аффектом) и формирует у него способность к различению чувств. Когда отец спокойно выдерживает истерику двухлетки, не разрушаясь, не накрывая её собственной злостью, не унижая стыдом, он одновременно успокаивает (я не сломаюсь от твоей бури) и обучает (бури проходят, тебя не уничтожает то, что ты сейчас чувствуешь). Это одна функция, увиденная с двух сторон.

Теория привязанности Джона Боулби и его последовательницы Мэри Эйнсворт, разрабатываемая с шестидесятых годов прошлого века и подтверждённая впоследствии огромным массивом эмпирических исследований, утверждает примерно то же самое в более точных терминах. Безопасная база, которую формирует чуткий взрослый, не делает ребёнка зависимым и инфантильным, как иногда боятся противники «избыточного тепла». Она делает ровно обратное. Из безопасной базы ребёнок уходит исследовать мир, поскольку у него внутри есть устойчивое ощущение, что в случае неудачи будет к кому вернуться, и это возвращение не будет встречено упрёком, насмешкой или равнодушием. Ребёнок, у которого такой базы нет, в исследовании мира скован, перегружен тревогой, склонен либо к жёсткому избеганию контакта, либо к липкой неуверенной зависимости. Лонгитюдные исследования Алана Шроуфа и его коллег в Миннесотском проекте показывают, что качество ранней привязанности предсказывает не только эмоциональные, но и когнитивные, и социальные исходы спустя десятилетия. То есть способность ребёнка позже мыслить трезво, не убегать от сложности, выдерживать фрустрацию и не катастрофизировать во многом опирается на ту самую раннюю безопасность, которой иногда боятся как «излишней».

Что меняется с возрастом

Слабость многих текстов о родительстве в том, что они говорят о ребёнке так, как будто это одна и та же фигура от рождения до подросткового возраста. На практике задача «вводить в реальность» в разные возрастные периоды выглядит совершенно по-разному, и её содержание задаётся уровнем когнитивного и аффективного созревания.

В первые два года жизни ничего из того, что в обыденной речи называется «учить думать», ребёнку недоступно. Зато доступно и при этом фундаментально важно совсем другое: совместная регуляция. Ребёнок ещё не умеет успокаивать себя сам, его нервная система буквально настраивается через нервную систему взрослого. Если рядом человек, который большую часть времени спокоен, предсказуем, эмоционально доступен и способен к мягкой настройке, у ребёнка постепенно прорастают зачатки собственной саморегуляции. Аллан Шор и Дэниел Сигел подробно описывают, как ранняя со-регуляция формирует префронтальные пути, отвечающие потом за тормозный контроль и переносимость аффекта. Из этого следует довольно неудобный для культуры быстрых решений вывод: научить ребёнка думать раньше, чем его тело научится регулироваться, технически невозможно.

В дошкольном возрасте задача расширяется. Появляется речь, появляется возможность называть состояния, обсуждать происходящее в простых нарративах. Здесь принципиальным становится то, как взрослый реагирует на эмоции ребёнка. Джон Готтман в своих работах о «meta-emotion philosophy» показывает, что родители, которые относятся к детским эмоциям как к поводу для близости и обучения (так называемые emotion coaches), растят детей с лучшей эмоциональной регуляцией, лучшей социальной адаптацией и даже лучшим вниманием в школе, чем родители, которые эмоции отвергают, обесценивают или пытаются переключить. Принципиально то, что коучинг эмоций здесь не лекция, а простое называние состояния, признание права ребёнка на это чувство и помощь сделать следующий шаг.

К школьному возрасту в работу включается уже более развёрнутая когнитивная функция, и появляется возможность обсуждать причины, последствия, чужие точки зрения, смягчать чёрно-белые суждения. Здесь становится уместным то, что в исходной версии текста о родительстве иногда подавалось как универсальный навык: помогать ребёнку замечать, что его автоматический вывод не всегда соответствует фактам, что одна неудача не перечёркивает его как человека, что не все люди думают про него так, как ему сейчас кажется. Но всё это работает только тогда, когда у ребёнка уже есть базовая регуляция и доверие к взрослому. Иначе попытки «учить думать» превращаются в обесценивание чувств, а ребёнок учится главным образом одному: что взрослый снова не услышал.

В подростковом возрасте родителю особенно важно перенастроить позицию. Подростку нужно меньше прямых указаний и больше возможности спорить, ошибаться, формировать собственное суждение в диалоге со взрослым, который не унижается до приятельства, но и не давит из позиции абсолютной правоты. Лоуренс Стейнберг, один из ведущих исследователей подросткового развития, многократно показывал, что лучший прогноз даёт сочетание тёплых отношений и ясно обозначенной взрослой позиции, не отступающей от собственных ценностей под давлением подросткового протеста.

Способность держать в уме внутренний мир другого

Если попытаться назвать одну способность, которая сильнее всего отличает зрелое родительство от незрелого, то это, пожалуй, ментализация. Понятие, разработанное Питером Фонаги и Энтони Бэйтманом и лежащее в основе целой школы психотерапии (mentalization-based treatment), описывает способность удерживать в уме внутренний мир другого человека как отдельный, имеющий свою логику, свои причины и свои основания, а не как простое отражение наших собственных ожиданий.

В родительстве это выглядит так. Ребёнок прибежал, плачет, бросил рюкзак, отказывается разговаривать. Незрелая реакция исходит из взрослой логики: «опять истерика», «он специально», «он избалован», «он мной манипулирует». Зрелая реакция начинается с допущения, что у ребёнка сейчас есть какое-то внутреннее состояние, и оно не совпадает с нашим предположением о нём. С этого допущения начинается всякая попытка действительно понять, что произошло. Ментализирующий родитель не обязан угадать. Он обязан удерживать сам факт, что внутри ребёнка происходит нечто отдельное и достойное внимания.

Противоположность ментализации хорошо видна в очень распространённой родительской фразе вроде «ты не злишься, ты просто устал». Внешне она выглядит безобидно, но по своей структуре она отбирает у ребёнка право на собственное состояние и подменяет его взрослой интерпретацией. Если такие подмены повторяются годами, ребёнок учится не верить своим внутренним сигналам и опираться на чужие толкования, и это в дальнейшем становится характерной почвой для тревожных, депрессивных и зависимых паттернов взрослой жизни.

Несовершенство как ресурс

В разговоре о зрелом родительстве естественным образом возникает риск идеализации. Кажется, будто хороший родитель всегда вовремя называет эмоции, всегда удерживает ментализацию, всегда находит точные слова. Это не так, и важно сказать это прямо.

Эдвард Троник, психолог развития из Бостона, ещё в семидесятых годах поставил эксперимент с «застывшим лицом» (still face): мать на короткое время переставала отвечать ребёнку привычной мимикой и оставалась с пустым выражением. Видеозаписи стали классикой, потому что показывают, как стремительно младенец реагирует на разрыв контакта, теряет регуляцию, потом снова входит в норму, как только мать возвращается. Главная находка Троника, развитая им позже в концепции «mutual regulation» и в так называемой парадигме разрыва и восстановления (rupture and repair), состоит в следующем. Здоровые отношения матери и ребёнка не лишены разрывов, в них постоянно случаются сбои, и здоровыми их делает не отсутствие этих сбоев, а способность к восстановлению. Иначе говоря, важно не то, насколько идеально родитель настроен в каждый момент, а то, насколько надёжно происходит возвращение к контакту после неизбежного промаха.

Из этого вытекает важная клиническая и человеческая мысль. Признание собственной ошибки родителем не подрывает его авторитет, как иногда боятся, и не делает ребёнка циничным. Оно становится для ребёнка одним из самых ценных переживаний, потому что показывает: взрослый человек способен заметить свой сбой, обозначить его словами, восстановить отношения и не разрушиться от того, что был неправ. Ребёнок, выросший в такой логике, во взрослой жизни способен к тому же по отношению к себе и к другим. И наоборот, тот, кто рос рядом с родителем, который никогда не ошибается и никогда не возвращается, обычно уносит во взрослую жизнь либо хроническое самообвинение, либо хроническое отрицание собственных промахов.

Чему на самом деле можно научить

Здесь стоит честно сказать ещё об одном. В популярной версии «учить ребёнка критически мыслить» иногда содержится неявное обещание, будто грамотное воспитание способно сформировать рационального агента, неподверженного автоматическим выводам и эмоциональным искажениям. На уровне доказательной психологии это не так. Когнитивные искажения не являются следствием педагогической запущенности. Они встроены в саму архитектуру человеческого познания и описаны в большом количестве работ Даниэля Канемана, Амоса Тверски, Кита Станович и других. Любая взрослая жизнь, любая профессиональная среда, любое индивидуальное мышление в той или иной степени подвержены эвристикам, систематическим ошибкам, эффектам подтверждения, аффективному искажению восприятия. Это не личный недостаток, это устройство нашего мышления как такового.

Что в этом смысле делает зрелый родитель? Он не лишает ребёнка способности ошибаться. У ребёнка постепенно формируется чувствительность к собственному мышлению, метакогнитивная привычка остановиться и спросить себя: правда ли это или мне сейчас так кажется, есть ли ещё одно возможное объяснение, не путаю ли я страх с фактом, не переношу ли я прошлый опыт на нынешнюю ситуацию автоматически. Эта привычка не возникает из лекций. Она возникает из стиля диалога, в котором взрослый сам так думает и не стесняется этого вслух. Если родитель умеет сказать «я подумал и понял, что был неправ», или «я сначала разозлился, а потом увидел, что ты имел в виду другое», или «я не уверен, что моя интерпретация верна, расскажи ещё», у ребёнка появляется живой образец, как может работать собственное мышление, не теряя при этом устойчивости.

Здесь же уместно сказать о роли эмоций, которой иногда не хватает в текстах о «трезвом взгляде на мир». Зрелое мышление не противоположно чувствам, оно опирается на них. Современные данные нейронаук, в первую очередь работы Антонио Дамасио, давно показали, что чисто рациональное решение, лишённое аффективной разметки, не работает: пациенты с поражениями вентромедиальной префронтальной коры, у которых интеллект сохраняется, но эмоциональная разметка опыта повреждается, плохо принимают повседневные решения именно потому, что им нечем взвешивать значимость. Поэтому учить ребёнка думать не значит уменьшить в нём эмоцию. Это значит помочь ему различать свои чувства, давать им место и использовать их как информацию, а не как приговор.

Своя непрожитая история

Любой текст о родительстве рискует превратиться в проповедь, если в нём нет признания одной неприятной правды. Родитель не транслирует ребёнку только то, что говорит. Он транслирует и то, чего сам не сумел переработать в собственной жизни.

Голландский исследователь Маринус ван Эйцендорн в большой мета-аналитической работе показал, что качество привязанности взрослого, измеряемое прежде всего по когерентности его собственного нарратива о детстве, оказывается одним из самых сильных предикторов того, какой паттерн привязанности сформируется у его ребёнка. Иначе говоря, родитель, способный связно и без эмоциональных провалов рассказать о собственном детстве, с высокой вероятностью даст ребёнку безопасную базу, даже если его собственное детство было трудным. Родитель, у которого детский опыт остался разрозненным, идеализированным или вытесненным, чаще передаёт ребёнку тревожные или дезорганизованные паттерны, не делая этого сознательно.

К этому же кругу относится огромный массив данных, начатый знаменитым исследованием неблагоприятного детского опыта (Adverse Childhood Experiences, ACE) Винсента Фелитти и Роберта Анды в конце девяностых. Связь между накопленным детским неблагополучием и взрослыми проблемами, от депрессии и зависимостей до сердечно-сосудистых заболеваний, оказалась дозозависимой и сохранялась после статистического контроля множества посторонних переменных. Этот корпус исследований не означает, что человек обречён повторить родительский сценарий. Он означает, что уязвимость существует, что она поддаётся адресной работе и что молчаливое игнорирование собственной истории редко проходит для следующего поколения бесследно.

Из этого вытекает не очень удобный, но честный вывод. Зрелое родительство почти неизбежно включает в себя готовность работать со своей собственной историей. Иногда это разговор с близкими, иногда чтение, иногда длительная психотерапия, в отдельных случаях фармакологическое лечение депрессии или тревожного расстройства, без которого внутренних ресурсов на чуткое присутствие у взрослого попросту нет. Это не вопрос идеального самосовершенствования. Это вопрос профессиональной заботы о собственном инструменте, потому что главным инструментом родителя в отношениях с ребёнком является он сам.

Стиль воспитания, который имеет эмпирическую опору

В разговорах о современном родительстве часто всплывает противопоставление «строгости» и «мягкости», обычно в полемическом ключе. С точки зрения накопленных данных это противопоставление не очень информативно. Гораздо лучше работает четырёхчастная типология, предложенная в семидесятых годах Дианой Баумринд и развитая Элинор Маккоби и Джоном Мартином. Стиль воспитания описывается через две независимые оси: уровень тепла и отзывчивости к ребёнку и уровень требовательности и структурированности. Сочетание высокого тепла с высокой требовательностью даёт авторитетный стиль, сочетание низкого тепла с высокой требовательностью даёт авторитарный стиль, высокого тепла с низкой требовательностью даёт попустительский, и низкого тепла с низкой требовательностью даёт пренебрежительный или отстранённый.

За последние сорок лет накоплено большое количество данных, в том числе в работах Лоуренса Стейнберга, показывающих, что именно авторитетный стиль связан с более высокой академической успеваемостью, лучшим психическим здоровьем, более развитой социальной компетентностью и сниженной частотой рискованного поведения у подростков, включая злоупотребление психоактивными веществами. Этот результат сохраняется в разных культурах, хотя в отдельных контекстах конкретные проявления стиля выглядят по-разному.

Эта типология полезна тем, что снимает ложную оппозицию «любовь или дисциплина». Авторитетный родитель и тёплый, и требовательный одновременно. Он не выбирает между этими полюсами, потому что между ними не нужно выбирать. Любовь без структуры оставляет ребёнка без опор, структура без любви оставляет его в постоянной готовности обороняться от собственной семьи. Сочетание даёт почву для устойчивого развития.

Финал без формулы

Зрелое родительство не сводится к технике. У него нет инструкции, которую можно было бы один раз выучить и применять без поправок на конкретного ребёнка, конкретный возраст, конкретный момент собственной жизни. Оно ближе к длящейся попытке, в которой постоянно нужно заново настраиваться, ошибаться, замечать сбой, возвращаться. В этом смысле оно похоже не на ремесло с фиксированными приёмами, а на музыкальное исполнение, в котором партитура задана общими принципами, но звук рождается заново каждый раз и зависит и от инструмента, и от исполнителя, и от слушателя.

Если попытаться кратко сказать, что отличает достаточно хорошего родителя, формула получится не яркой и не афористичной. Это взрослый, который умеет быть рядом так, чтобы ребёнок чувствовал, что его внутренний мир замечен и принимается всерьёз; который не путает любовь с обладанием и оставляет ребёнку право на отдельность; который выдерживает чужие сильные чувства, не разрушаясь и не наказывая за них; который способен выставлять границы без унижения; который признаёт собственные ошибки и умеет восстанавливать контакт после разрыва; который относится к собственному прошлому без идеализации и без вытеснения; и который не путает свою непрожитую жизнь с задачами своего ребёнка.

Это много. Это, по сути, описание зрелой человеческой личности, которая ещё и оказалась в положении взрослого по отношению к младшему. Никто не приходит к этой роли готовым, и ни от кого нельзя ожидать, что он будет в ней безупречен. Но направление, в котором стоит идти, описано в литературе достаточно ясно, и оно не сводится ни к холодному формированию, ни к тёплому всепрощению. Оно ближе к тому, что Винникотт когда-то назвал достаточно хорошим. Не идеальным, не безошибочным, но настоящим, выдерживающим, способным к возвращению. Этого, как показывает шестидесятилетняя традиция исследований, ребёнку обычно вполне хватает, чтобы вырасти в человека, способного думать, чувствовать и жить свою собственную жизнь.

Более простая (без фамилий и терминов, язык для непрофессионалов) версия статьи тут: Light version

Источники

Winnicott, D. W. (1960). The theory of the parent-infant relationship. International Journal of Psycho-Analysis, 41, 585–595. (PubMed)
Ainsworth, M. D. S., Blehar, M. C., Waters, E., & Wall, S. (1978). Patterns of attachment: A psychological study of the strange situation. Lawrence Erlbaum Associates. (PMC)
Sroufe, L. A. (2005). Attachment and development: A prospective, longitudinal study from birth to adulthood. Attachment & Human Development, 7(4), 349–367. doi:10.1080/14616730500365928 (PubMed)
Tronick, E. Z. (1989). Emotions and emotional communication in infants. American Psychologist, 44(2), 112–119. doi:10.1037/0003-066X.44.2.112 (ResearchGate)
van IJzendoorn, M. H. (1995). Adult attachment representations, parental responsiveness, and infant attachment: A meta-analysis on the predictive validity of the Adult Attachment Interview. Psychological Bulletin, 117(3), 387–403. doi:10.1037/0033-2909.117.3.387 (PubMed)
Steinberg, L., Lamborn, S. D., Dornbusch, S. M., & Darling, N. (1992). Impact of parenting practices on adolescent achievement: Authoritative parenting, school involvement, and encouragement to succeed. Child Development, 63(5), 1266–1281. doi:10.2307/1131532 (PubMed)

Мой личный канал в ТГ

Доктор Кислер о зависимостях

7 мая 1985-го и 7 мая 2026-го: от войны с водкой к войне с интернетом.

2026-05-04T22:09:00.723Z

К 41-й годовщине антиалкогольной кампании в СССР — о том, почему попытка позднесоветской власти "перевоспитать" страну так тревожно рифмуется с нынешними ограничениями открытого интернета в России.

Сорок один год назад, 7 мая 1985 года, Политбюро ЦК КПСС приняло постановление «О мерах по преодолению пьянства и алкоголизма». 7 мая 2026 года, в эту же дату, кто-нибудь в России снова не сможет открыть нужный сайт, выругается вполголоса, полезет за VPN. Обычный, почти бытовой жест современного человека, давно сросшегося с маленьким раздражением как с фоном дня. Между этими двумя сценами лежит пропасть в эпоху, в строй, в технологию, и всё же между ними тянется упрямая нить, заметная не сразу, но всё лучше различимая по мере того, как нынешняя российская борьба с открытым интернетом обнаруживает черты, удивительно похожие на жесты позднего СССР.

Сравнение, конечно, легко превратить в дешёвую эффектность: раньше "отнимали" водку, теперь интернет. Прямо как любят заголовки. Но прямого равенства тут нет. Алкоголь и интернет — вещи принципиально разной природы. Бутылка ломает биографии, иногда быстро и безжалостно: от неё умирают, ею бьют, в ней тонут. Интернет, при всей своей способности отвлекать и захватывать, не разрушает; он обволакивает повседневность, становится её нервной системой, средой, в которой человек живёт, работает, помнит, любит. Назвать его «цифровым наркотиком» можно только грубо упростив, а такие упрощения чаще всего служат не пониманию, а желанию что-нибудь срочно запретить.

И всё-таки сходство существует — и оно лежит не в природе вещей, а в манере, с которой государство к ним подступается. В какой-то момент власть решает: эта массовая практика стала жить своей жизнью, я её больше не контролирую, пора возвращать. И тогда почти всегда звучит знакомая мелодия. Язык "заботы, оздоровления, безопасности". Призыв к порядку. Тон взрослого, который наконец взял себя в руки и принял непростое, но необходимое решение. А внутри этой мелодии — старое и простое движение: общество слишком привыкло к тому, что ему вредно, и теперь его придётся возвращать к норме за руку.

Так выглядела антиалкогольная кампания. Так, в другой форме, выглядит сегодня борьба с открытым интернетом.

Над антиалкогольной кампанией легко смеяться задним числом, смеялись, впрочем, и тогда — в очередях за водкой, передавая друг другу шёпотом очередную бухгалтерскую глупость очередного партсобрания. Анекдоты про вырубленные виноградники Крыма и Молдавии, про безалкогольные свадьбы с компотом, про умельцев, гнавших самогон из чего угодно вплоть до зубной пасты, давно стали фольклором. Но за фольклором стоит история посерьёзнее. К середине 1980-х алкоголизация советского общества была не «национальной особенностью» и не поводом для дружеской иронии, а тяжёлой социальной реальностью: травмы, преждевременные смерти, бытовое насилие, разрушенные семьи, вымываемая трудоспособность и хронически усталое государство, в котором значительная часть мужчин уходила в свой ежевечерний туман и оттуда уже не всегда возвращалась.

Тревога власти, в этом смысле, не была плодом какой-то там канцелярской фантазии. Проблема была настоящая. Именно поэтому история кампании поучительна: даже верный диагноз способен породить "лечение", которое политически разрушает самого "врача".

Позднесоветская власть вообще плохо понимала, что такое привычка. Не привычка частная и поверхностная, которую можно сменить, заведя ежедневник или сходив на лекцию о вреде, а привычка массовая, культурно сросшаяся с ритуалом, формой общения, мужской ролью, способом передохнуть от жизни. Бутылка в позднем СССР была не только вредом, она была формой социальной анестезии, грубым, но работающим средством держать себя на плаву внутри серой, тесной, идеологически выхолощенной реальности. Через неё мирились, праздновали, терпели, прощались, забывались и на пару часов создавали иллюзию тепла и свободы, на которую никаким другим способом в этой жизни рассчитывать не приходилось.

Государство такого рода с причинами не работает почти никогда. Оно работает с проявлениями, потому что с причинами долго, а с проявлениями быстро и эффектно. Вместо медленной, муторной, неблагодарной работы со средой, культурой, досугом, чувством безысходности был выбран старый трюк прямого нажима: сократить производство, поднять цены, ограничить продажу, добавить нравоучения. Логика была почти аптекарская: убери бутылку с полки, и поведение исправится. Лигачёв, по слухам, верил, что почти мгновенно. Что ж, вера у руководителей кампаний — отдельный жанр.

И тут случилось то, что случается всякий раз, но всякий раз будто впервые. Массовая привычка не растворяется от приказа. Если она вросла в способ жить, она просто уходит в обход. Самогон, суррогаты, неформальные каналы, маленькие домашние подвиги по выживанию мимо официального контура расцвели пышным цветом на месте срубленных виноградников. А вместе с алкоголем туда же, в обход, ушло нечто более ценное: уважение к власти, которая снова заговорила голосом учителя младших классов с теми, кому давно нечему было у неё учиться.

Антиалкогольная кампания не погубила СССР сама по себе; большие системы не падают от одного постановления. Но она показала с редкой выразительностью, как режим, ещё умеющий запрещать, уже плохо понимает, с чем он имеет дело. Государство решило оздоровить общество, не разговаривая с его реальной жизнью, ударило по повседневности и получило в ответ не дисциплину, а раздражение, серую экономику и тихое, накопительное недоверие.

С интернетом всё устроено иначе, и здесь особенно важно не сорваться в дешёвую формулу. Интернет — это не бутылка. Цифровая среда не разрушает, она организует жизнь. Работа, платежи, навигация, документы, разговоры с близкими, рабочая переписка, частная память, доступ к врачу и врачебной информации, к книге, к голосу друга, который сейчас в другой стране, всё это давно живёт не рядом с сетью, а внутри неё. Государство в этой ситуации воюет не с технологией. Оно воюет с её открытостью: с тем, что сеть оставляет человеку возможность читать не только одобренное, общаться не только через разрешённое, искать альтернативные версии происходящего, словом, не быть до конца запертым в одном-единственном официальном сценарии.

И эта война, в отличие от антиалкогольной, не объявляется громким постановлением и не заканчивается анекдотом про самогонщика. Она ведётся тихо, технически, поэтапно — и просачивается в обычный день узнаваемыми мелочами. Утром в городе на час «лёг» мобильный интернет, и в рабочем чате появляется уже привычный, почти ритуальный вопрос: «у вас открывается?». Голосовой звонок в мессенджере хрипит и срывается на третьей фразе. Банковское приложение заходит со второй попытки, государственный сервис — с четвёртой. Навигатор показывает белое пятно на месте знакомого района. Подкаст, который ты слушал три года, тихо исчезает из приложения без объяснений. Дочка пишет из-за границы: «не могу отправить тебе фотографию, у нас опять что-то с YouTube». На двери районной кофейни криво приклеен листок от руки: «Wi-Fi работает только через VPN, извините за неудобства». Подросток в метро выученным, не задумывающимся жестом перещёлкивает в приложении страну — так же, как когда-то его дед, не глядя, прятал бутылку под половицей.

Каждое из этих событий по отдельности мелочь. Сложенные вместе, они образуют ткань нового быта, в которой миллионы людей постепенно научаются жить с ровным фоном маленьких отказов. Аналитических текстов читать не нужно — это чувствуется кожей. Современное раздражение рождается не из лозунгов. Оно рождается из помех. В этом его особая вязкая сила: политика, влезшая в инфраструктуру дня, бьёт не по убеждениям, а по самой механике существования.

Параллель с поздним СССР тут выпрямляется до неуютной ясности. Там массовая практика стала слишком неуправляемой, значит, её нужно прижать. Здесь открытая цифровая среда стала слишком свободной, значит, её тоже нужно прижать. В обоих случаях ломают не отвлечённую конструкцию, а живую повседневность. А повседневность — особа упрямая, благодарностью она почти никогда не отвечает.

Она сопротивляется. Иногда шумно, чаще тихо, вязко, ускользающе, учась жить в обход, как живут вода и кошки. В позднем СССР это были самогон, искусство «доставать», знакомства, нужные связи, маленький быт мимо больших правил. В сегодняшней России это VPN, зеркала, альтернативные платформы, обходные мессенджеры, повседневная цифровая изобретательность, которой средний пользователь овладевает быстрее, чем правительство успевает выпустить новый запрет. Эпохи разные, инструменты разные. Ответ один: если прямой путь перекрыт, ищется боковой.

И вот здесь начинается главное: то, что объясняет не только историю, но и саму психологическую механику давления.

Психология давно описала упрямое правило: запрет, как правило, не уменьшает желание, а увеличивает его. В шестидесятые психолог Джек Брем назвал этот феномен реактансом и подробно показал, как именно он работает. Когда человек ощущает, что его свободу, пусть в какой-то одной, не самой важной точке, ограничивают грубо и сверху, у него включается внутреннее сопротивление, мало зависящее от рациональных соображений. Запрещённый плод становится вкуснее не потому, что плод хорош, а потому, что запрет напоминает человеку: его свобода под угрозой, значит, её надо отстаивать.

Поэтому прямой запрет почти никогда не достигает цели. Точнее, достигает только видимой её части, той, которую видно начальству. Под нажимом человек не меняет убеждений, не отказывается от желаний, не превращается в нового, послушного себя. Он просто учится прятать. Скрывать. Лгать чуть лучше, чем раньше. Делать то же самое тише, реже, изобретательнее. Внешне он подчинён, внутри сопротивляется с удвоенной злостью, потому что защищает уже не выпивку, не сериал, не любимый сайт, а собственное право быть автором своей жизни хотя бы в том крошечном фрагменте, куда его не пускают.

Для отдельного человека это правило работает через раз. Для общества почти всегда. Когда государство выбирает прямой нажим на массовое поведение, оно, как правило, добивается ровно того, чего хотело избежать. Поведение не исчезает, оно прячется. Серая зона расширяется. Двойная жизнь становится нормой: официально всё стройно, неофициально все давно научились существовать мимо этой стройности. И чем дольше так длится, тем меньше у людей внутренних оснований признавать систему за ту, какой она себя объявляет. Разрыв между фасадом и жизнью становится привычной, почти уютной формой существования, в которой власть, как ни старается, играет роль скорее назойливого фона, чем источника смысла.

Именно это и связывает антиалкогольную кампанию с нынешней борьбой против открытого интернета крепче любой внешней аналогии. Власть в обоих случаях выбирает нажим вместо понимания, запрет вместо разговора, репрессивную скоропомощь вместо терпеливой работы со средой, в которой проблема выросла. Власть в обоих случаях вторгается в то, что человек ощущает как часть себя: в свой способ жить, дышать, выносить реальность. И в обоих случаях получает в ответ не исправление, а тихое, упорное, почти невидимое отчуждение, у которого нет сроков и нет границ.

Поздние режимы редко рушатся от одной великой ошибки. Они истончаются по-другому: серией мелких вторжений в обычную жизнь, чередой назидательных кампаний, попытками переделать человека без малейшего понимания того, как этот человек устроен. Им кажется, что они борются за порядок. Со стороны всё яснее видно, что они перестают отличать порядок от удушения, заботу от мелочного контроля, государство от тревожной, изнурённой собственным страхом руки, которая держит общество слишком крепко, чтобы оно могло дышать.

Антиалкогольная кампания не погубила СССР в одиночку. Но показала: даже верно увидев часть проблемы, власть способна выбрать такое лечение, при котором политически умирает сама. Сегодняшняя война с открытым интернетом тоже, скорее всего, не станет единственной причиной какого-либо большого перелома, история не любит однофакторных развязок. Но она уже стала выразительным симптомом — симптомом власти, которая боится не только противников и угроз, но и самой неконтролируемой ткани повседневной жизни. А когда государство начинает бояться повседневности, оно почти неизбежно начинает её рвать.

И тогда люди делают то, что делают всегда. Не становятся лучше под нажимом. Не благодарят за удушение. Приспосабливаются, ищут обход, внутренне отворачиваются и постепенно перестают слышать слова о заботе, просто потому что давление и забота слишком давно произносятся одним голосом. Возможно, именно в такие моменты и обнаруживается главное: вместе с нежелательной свободой, неудобным сайтом, неподходящей привычкой власть ломает то, что чинить уже не умеет, — тонкий, почти невидимый остаток доверия, на котором, как ни странно, до сих пор держалось всё остальное.

Виноградники, в конце концов, отрастают. Доверие — нет.

Использованная литература:

Постановление Совета Министров СССР от 7 мая 1985 года № 410«О мерах по преодолению пьянства и алкоголизма, искоренению самогоноварения»
Bhattacharya J., Gathmann C., Miller G.“The Gorbachev Anti-Alcohol Campaign and Russia’s Mortality Crisis”
Главный академический источник по последствиям антиалкогольной кампании: снижение потребления, смертности и побочные эффекты запретительной политики.
Reuters.“Russia enacts ‘sovereign internet’ law, free speech activists cry foul”
Ключевой источник по архитектуре российского “суверенного интернета” и логике государственного контроля над трафиком.
Reuters.“Kremlin says some internet restrictions are necessary for security reasons”
Основной источник по нынешним ограничениям связи в России и тому, как они уже затрагивают повседневную жизнь, сервисы и вызывают недовольство.

5. Panova T, Carbonell X. Is smartphone addiction really an addiction? (2018)

Мой личный канал в ТГ

Доктор Кислер о зависимостях

Что происходит в мозге при лудомании.

2026-05-03T22:42:50.880Z

При лудомании мозг перестаёт относиться к игре как к игре. Он начинает воспринимать её как что-то очень важное, почти спасительное: как шанс всё исправить, резко почувствовать облегчение или наконец сорвать “свой” выигрыш. Поэтому человек может понимать, что снова идёт в очень плохое место, и всё равно туда идти. Это не история про “слабую волю” в бытовом смысле. Это история про то, как ломается система ожидания награды, обучения на проигрыше, самоконтроля и переживания неприятных чувств.

Мозг начинает слишком сильно верить в шанс

У любого человека есть мозговые системы, которые помогают замечать что-то важное и тянуться к этому. В норме это полезно: мы радуемся еде, любви, новизне, удаче, хорошим результатам. Но при лудомании эта система начинает ошибаться. Она слишком ярко выделяет не реальную пользу, а сам шанс выигрыша. Не деньги как факт, а обещание денег. Не спокойный расчёт, а внутреннее “а вдруг сейчас”. Поэтому игрока часто цепляет даже не столько сам выигрыш, сколько предвкушение, напряжение, секундное ощущение, что жизнь вот-вот может резко повернуться в лучшую сторону. Именно этот разогрев и делает игру такой липкой для мозга.

Если сказать совсем просто, мозг начинает путать выгоду и азартное возбуждение. Человеку кажется, что он идёт за деньгами. А на деле огромная часть тяги уже связана с другим: с надеждой, вспышкой ожидания, ощущением, что “ещё не всё потеряно”. Это одна из причин, почему люди играют даже тогда, когда уже не раз убедились, что игра приносит им больше беды, чем пользы.

Проигрыш перестаёт нормально учить

В здоровой логике проигрыш должен делать человека осторожнее. Потерял, остановился, сделал вывод. Но при лудомании этот механизм работает хуже. Современные данные показывают, что при азартно-игровом расстройстве страдает обучение на обратной связи: мозг хуже использует проигрыш как сигнал “стоп”, хуже перестраивает поведение после неудачи и хуже учитывает реальную ценность вариантов. Говоря по-человечески, он начинает плохо учиться на плохом результате.

Отсюда и одна из самых разрушительных мыслей игрока: не “я потерял деньги, значит надо уходить”, а “я потерял деньги, значит надо срочно вернуть”. То есть проигрыш не охлаждает, а разогревает. Человек не просто расстраивается. Его мозг начинает лихорадочно искать, как отыграться тем же способом, которым всё уже было испорчено. Со стороны это выглядит нелепо. Изнутри переживается почти как неотложная необходимость.

“Почти выиграл” мозг принимает за намёк, а не за проигрыш

Это одна из самых грязных ловушек азартных игр. Для холодного рассудка “почти выиграл” и “проиграл” означают одно и то же: денег нет. Но переживаются эти вещи по-разному. Когда человеку кажется, что он был “в одном шаге”, мозг может воспринять это не как поражение, а как обнадёживающий сигнал. Не как “стоп”, а как “ты близко, продолжай”. Именно поэтому так цепляют ситуации, где победа как будто была рядом. Человек уходит не с мыслью “я опять проиграл”, а с мыслью “я почти взял, значит следующий раз уже мой”.

Игра этим активно пользуется. Она постоянно подсовывает ощущение близости выигрыша, даже когда выигрыш был таким же далёким, как и до этого. Поэтому зависимый человек нередко догоняет не реальные деньги, а фантомное чувство, что “вот-вот должно получиться”. Математика там давно проиграла. А вот внутреннее переживание “почти” ещё долго продолжает работать.

Всё, что связано с игрой, становится для мозга слишком важным

Через какое-то время проблема уже не только в ставке или в казино. Мозг начинает слишком бурно реагировать на всё, что связано с игрой: на логотип букмекера, уведомление, матч, коэффициенты, разговор о ставках, вечер пятницы, поступление зарплаты, одиночество дома, скуку, стресс после конфликта. Всё это превращается в сигналы, которые как будто говорят мозгу: “Сейчас. Пора. Не упусти”. В нейробиологии это описывают как повышенную реакцию на связанные с игрой стимулы. На обычном языке это можно назвать так: мозг натренировался заводиться от всего, что напоминает об игре.

Именно поэтому срыв так часто начинается не с торжественного решения “сегодня я опять всё проиграю”, а с невинного “просто посмотрю”. Человек может ещё ничего не поставить, но внутри уже пошёл привычный разгон: напряжение, оживление, фантазия про удачный исход, внутренний зуд. То есть мозг уже втянулся, хотя сам человек ещё делает вид, что он просто наблюдает.

Внутренний тормоз начинает запаздывать

Чтобы не делать очевидных глупостей, человеку нужен не только “газ”, но и “тормоз”. То есть способность остановить импульс, переключиться, выдержать напряжение и не действовать по первому порыву. При лудомании этот внутренний тормоз часто срабатывает хуже. Не потому, что человек внезапно “отупел”, а потому что системы, отвечающие за контроль, планирование и сдерживание импульса, уже работают на фоне слишком сильного разгона со стороны игры. Проще говоря, желание уже кричит, а разум только начинает поднимать руку.

Вот почему фраза “ну он же всё понимал” не очень помогает понять зависимость. Да, часто понимал. Но одного понимания мало, когда мозг уже разогнан, когда игровые сигналы кажутся сверхважными, а проигрыш переживается не как аргумент уйти, а как повод срочно догонять потерянное. В такой момент человек не просто “плохо себя ведёт”. Он идёт по дорожке, которую его мозг уже слишком хорошо выучил.

Игра становится не развлечением, а обезболивающим

Очень многие люди играют не в тот момент, когда им особенно хорошо, а в тот момент, когда им особенно плохо. Тревога, стыд, скука, пустота, чувство провала, раздражение, одиночество, тяжёлый разговор дома, страх из-за долгов, всё это может на время притупляться игрой. Почему? Потому что игра резко сужает сознание. Остаётся один тоннель: экран, цифры, коэффициенты, шанс, “ещё раз”. На несколько минут человеку действительно может стать легче. Не лучше, а именно легче. Это и делает игру таким опасным психическим обезболивающим.

Но потом происходит то, за что зависимость и ненавидят. Облегчение короткое, а последствия длинные. К старой боли добавляются новые: долг, ложь, страх, унижение, конфликт с близкими. И тогда игра начинает использоваться уже не для удовольствия, а чтобы хоть ненадолго не чувствовать последствий самой игры. Получается жестокий круг: плохо внутри, играю, становится ещё хуже, значит опять тянет играть, чтобы не чувствовать это “хуже”.

Откуда вообще берётся такая уязвимость

У лудомании нет одной причины. Нет честной формулы “виноват один только дофамин”, “виновата реклама” или “виноват характер”. Обычно сходятся сразу несколько линий. Во-первых, у части людей изначально выше уязвимость: больше импульсивности, сильнее поиск острых ощущений, хуже переносимость скуки и напряжения, больше склонность к тревоге, депрессии или другим зависимостям. Во-вторых, играет роль среда: круглосуточный доступ со смартфона, быстрые ставки, бонусы, постоянная реклама, смешение гемблинга со спортом и повседневной жизнью. В-третьих, значение имеет жизненная ситуация: финансовый стресс, одиночество, отсутствие опоры, тяжёлые отношения, ощущение тупика. Всё это повышает риск того, что игра начнёт казаться быстрым выходом.

То есть этиология у лудомании не “мистическая” и не “моральная”. Она вполне земная. Есть уязвимый мозг, есть тяжёлые чувства, есть среда, которая агрессивно подсовывает человеку быстрый способ изменить состояние, и есть повторение, на котором мозг обучается всё глубже. Чем дольше человек играет, тем меньше это похоже на свободное развлечение и тем больше это похоже на навязчивый, разрушительный маршрут, который закрепился в нервной системе.

Случаи из моей практики

Описания ниже обобщены и изменены, чтобы не было узнаваемых деталей.

Один типичный случай выглядит так. Человек заходит “буквально на минуту” посмотреть линию перед матчем. Ставить, как он сам себе говорит, не собирается. Просто хочет глянуть. Потом видит вариант, который кажется ему слишком хорошим, чтобы пройти мимо. Ставит немного. Проигрывает. И вот тут происходит самое важное. Вместо здорового “ладно, на этом всё” внутри поднимается почти физическое чувство: надо срочно вернуть. Через час денег уже заметно меньше, дома ложь, внутри смесь злости, стыда и дурного возбуждения. А наутро человек сам не может толком объяснить, в какой момент он снова провалился в старую яму.

Другой случай не менее узнаваем. Человек удалил приложения, пообещал семье, что закончил, и правда какое-то время держится. Потом приходит тяжёлый вечер: ссора дома, усталость, пустота, тревога, ощущение, что в голове слишком шумно. И мысль об игре появляется уже не как “хочу развлечься”, а как “мне надо куда-то деться из этого состояния”. Он снова скачивает приложение, убеждая себя, что просто посмотрит. Это “просто посмотреть” заканчивается тем, чем обычно и заканчивается. Тут очень хорошо видно, что игра для такого человека уже давно не про веселье. Она про попытку быстро обезболить психику.

Оба этих сценария очень типичны для азартно-игрового расстройства. В одном случае особенно хорошо видно, как проигрыш становится топливом, а не стоп-сигналом. В другом видно, как игра превращается в быстрый способ не чувствовать тревогу, пустоту или внутреннюю боль. И именно поэтому лечение не может сводиться к словам “ну просто прекрати”. Человеку нужно не только запретить себе ставить. Ему нужно заново учиться выдерживать сигналы, переживать тягу, не верить автоматическим мыслям и по-другому переносить неприятные чувства.

Главная мысль

Если совсем коротко, при лудомании мозг делает четыре вещи одновременно. Он слишком ярко раздувает шанс выигрыша. Слишком плохо учится на проигрыше. Слишком легко запускается от всего, что напоминает игру. И слишком слабо тормозит человека в критический момент. Поэтому это не “просто дурь” и не “просто жадность”. Это расстройство, в котором мозг слишком хорошо выучил очень плохой путь.

Используемая литература

NICE. Gambling-related harms: identification, assessment and management (2025). (NICE)

Raimo S. и соавт. The neural basis of gambling disorder: An activation likelihood estimation meta-analysis (2021). (PubMed)

Wiehler A., Peters J. Decomposition of Reinforcement Learning Deficits in Disordered Gambling (2024). (PubMed)

Velotti P. и соавт. Association between gambling disorder and emotion dysregulation: a systematic review and meta-analysis (2021). (PubMed)

Moreira D. и соавт. Risk Factors for Gambling Disorder: A Systematic Review (2023). (PubMed)

▶️ Навигация по каналу
▶️ Пройти тест на зависимость
▶️ 4 бесплатных урока для преодоления зависимости

❕Консультация

Доктор Кислер о зависимостях

Если женщина играет...

2026-05-01T21:33:59.887Z

Когда говорят об азартно-игровом расстройстве, у людей в голове почти всегда всплывает одна и та же старая, затёртая до неприличия картинка. Мужчина. Ставки. Долги. Нервный блеск в глазах. Ночные обещания, которые уже никто не принимает всерьёз. В этом дешёвом и очень живучем сюжете женщине почти не оставили места. И потому женщина, которая играет, часто оказывается не просто без помощи, а вообще без имени для своей беды.

Её проблему не замечают не потому, что она меньше. И не потому, что она мягче. Её не замечают потому, что общество ужасно любит узнавать только то, к чему заранее привыкло. Если зависимость не выглядит как привычная карикатура, её словно и нет. А между тем женщина может играть годами, оставаясь для окружающих вполне «нормальной». Она работает. Она отвечает на сообщения. Она заботится о детях. Она что-то готовит, куда-то идёт, кому-то помогает, кому-то улыбается. Она не похожа на человека, который разваливается. И именно поэтому она может разваливаться очень долго и очень тихо.

Женская игровая зависимость вообще часто устроена не как громкий скандал, а как молчаливое внутреннее разрушение. Не всегда казино, не всегда букмекер, не всегда демонстративный риск. Иногда это просто телефон в руке, поздний вечер, усталость, несколько минут, чтобы якобы отвлечься, и тот маленький, почти стыдный момент, когда человек снова выбирает не реальность, а её краткую анестезию. А иногда даже ...лотерейные билеты! Да-да, представьте себе! Снаружи это может выглядеть почти невинно. Внутри это уже давно совсем не невинно.

Потому что игра редко начинается как жажда саморазрушения. Почти никто не входит в неё с мыслью: сейчас я испорчу себе жизнь. Обычно всё начинается куда скромнее, а потому и опаснее. Немного отвлечься. Немного выдохнуть. Немного почувствовать, что внутри стало не так тесно. Немного получить надежду там, где её давно не хватает. Для многих женщин игра оказывается не столько охотой за выигрышем, сколько способом на короткое время не чувствовать собственную перегруженность, тревогу, пустоту, одиночество или отчаяние. Не прожить всё это, не осмыслить, не переварить, а просто на несколько минут выключить звук внутри головы.

И вот в этом месте разговор о зависимости становится куда менее удобным. Потому что гораздо проще осудить человека за «глупость» или «безответственность», чем признать: иногда зависимость вырастает не из любви к риску, а из попытки хоть как-то выдержать свою жизнь. Это не оправдывает игру. Не делает её менее опасной. Но делает её понятнее. А без понимания здесь вообще мало что работает.

Свежие исследования, посвящённые именно женщинам, по сути говорят о вещи довольно неприятной, но важной: долгое время помощь при игровой зависимости строилась в основном по мужскому образцу. Как будто существует некий универсальный игрок, а женщина обязана просто как-нибудь в него уместиться. Но женщина, которая играет, нередко приходит в зависимость по другой внутренней дороге. Через стыд, одиночество, эмоциональное истощение. Через привычку держаться до последнего и никому не показывать, как на самом деле плохо. Через роль человека, который всегда должен справляться, поддерживать других, тянуть быт, отношения, работу, семью, и при этом не жаловаться. И когда у такого человека появляется способ быстро, пусть ненадолго и разрушительно, выключать душевную боль, этот способ слишком легко приживается.

Поэтому лечить здесь приходится не только саму игру. Если игра стала средством не чувствовать, то недостаточно просто запретить её, как будто речь идёт о вредной привычке уровня позднего ужина. Можно удалить приложение. Можно заблокировать счета. Можно сто раз пообещать себе «больше никогда». Но если внутри остались те же пустота, тревога, тоска, хаос, бессилие и автоматические мысли, которые снова толкают к игре, зависимость быстро найдёт дорогу обратно. Иногда под тем же названием, иногда под новым.

Именно поэтому в серьёзных клинических рекомендациях сегодня в центре помощи при азартно-игровом расстройстве стоит когнитивно-поведенческая терапия, или сокращённо КПТ. Если говорить по-человечески, это психотерапия, которая помогает распутывать тот самый узел, в котором мысли, чувства, импульсы и привычные действия уже давно работают против человека. Она учит замечать, как именно запускается эпизод игры, какие мысли его подталкивают, какие эмоциональные состояния делают человека особенно уязвимым, где именно он теряет контроль и как постепенно выстраивать другую, более устойчивую систему реагирования. Не героическую. Не театральную. Просто более трезвую и рабочую.

Британский Национальный институт здоровья и совершенствования медицинской помощи, международно известный по аббревиатуре NICE, в своих рекомендациях по этой теме делает ставку именно на такой подход. В качестве основного психотерапевтического метода предлагается когнитивно-поведенческая терапия, групповая или индивидуальная, в зависимости от ситуации. И в этом есть важная трезвость. Помощь при игровой зависимости не должна строиться на магическом мышлении. Здесь не работает логика «встряхнуть, пристыдить, напугать, надавить, и человек одумается». Стыд вообще редко лечит зависимость. Он скорее делает её более скрытой, более одинокой и более липкой.

Но особенно важным для женской темы мне кажется другое. Хорошая терапия здесь должна видеть не только проигрыш, долг и сам факт срыва. Она должна видеть человека целиком. Его истощение. Его привычку терпеть. Его страх быть осуждённой. Его внутреннюю биографию. Потому что женщина, которая играет, очень часто приходит не просто с проблемой контроля. Она приходит с целым молчаливым миром внутри, который долго никто не замечал. И если этот мир снова проигнорировать, если попытаться лечить только внешнее поведение, терапия рискует превратиться в ещё одну форму холодного непонимания.

Отсюда вытекает и следующий, очень практический вопрос. А что делать, если рядом просто нет нормального специалиста? Не на бумаге, не по самоназванию, не по красивой шапке профиля, а действительно человека, который умеет работать с игровой зависимостью в доказательном ключе? В русскоязычном пространстве это не редкая неприятность, а вполне типичная реальность. Да и не только в русскоязычном. Специалистов немного. И в этот момент разговор об онлайн-работе перестаёт быть разговором про удобство. Он становится разговором про доступ к лечению как таковой.

Очень многим до сих пор кажется, что настоящая терапия обязательно должна происходить только в кабинете, а всё остальное это какое-то бледное подобие. Но реальность, как обычно, менее пафосна и более разумна. Те же британские рекомендации прямо допускают разные форматы помощи, включая не только очные встречи, но и работу по телефону или по видеосвязи. И это очень здравая позиция. Она исходит не из романтической любви к креслам и лампам в кабинете, а из вопроса: каким способом человеку реально дать доступ к качественной помощи.

Да, надо говорить честно: окончательного и безупречного ответа в духе «видеотерапия полностью равна очной в любой ситуации» у нас пока нет. Но уже есть достаточно данных, чтобы перестать смотреть на дистанционный формат как на нечто заведомо второсортное. Исследования показывают, что структурированная помощь при игровой зависимости в цифровом формате может снижать выраженность симптомов, а в обычной клинической практике онлайн-подходы с поддержкой специалиста дают результаты, вполне сопоставимые с очной помощью. Это не повод объявлять экран чудом. Но это вполне достаточное основание, чтобы перестать считать его профанацией.

И это, пожалуй, особенно важно именно для женщин. Потому что женщина, которая играет, часто не только зависима, но ещё и заперта в стыде. Ей бывает труднее прийти очно. Труднее признаться. Труднее объяснить, почему «у неё вообще такое». Труднее выдержать встречу лицом к лицу, если внутри и так уже слишком много самоунижения. Иногда именно видеосвязь оказывается той формой контакта, которую человек вообще в состоянии вынести в начале лечения. Не потому, что она хуже. А потому, что она доступнее, переносимее и реалистичнее в момент, когда до помощи надо не дойти гордо, а хотя бы дотянуться.

И вот тут стоит сказать, возможно, самую важную вещь. Если женщина играет, это не повод для снисходительной усмешки и не повод для грубого морализаторства. Это не «прихоть», не «дурь», не «сама виновата, могла бы и остановиться». Это расстройство, которое часто растёт в тишине, под хорошими манерами, под аккуратно сделанным лицом, под привычкой быть сильной и собранной даже тогда, когда внутри уже почти ничего не собрано. И если такой женщине нужна помощь, то ей нужен не приговор, а путь наружу.

Этот путь сегодня существует. Его основа не в чудесах и не в волшебных средствах. Его основа в хорошей психотерапии, прежде всего в когнитивно-поведенческом подходе, который помогает не просто запретить игру, а понять её внутренний механизм и постепенно разобрать его по частям. А если достойного специалиста рядом нет, это вовсе не означает, что и выбора нет. Иногда путь к выздоровлению начинается не с двери кабинета, а с экрана, который впервые соединяет человека не с очередным советчиком, а с настоящей профессиональной помощью.

И, может быть, именно в этом и есть самая трезвая, самая человечная надежда. Не в том, что женщина «возьмёт себя в руки». Эта фраза вообще слишком часто служит заменой помощи. А в том, что она наконец перестанет оставаться с этой бедой один на один. Потому что зависимость любит тишину, стыд и изоляцию. А лечение начинается там, где вместо них появляется контакт, понимание и работающий способ выбраться.

Использованная литература

Gambling-related harms: identification, assessment and management (NICE, 2025) — https://www.nice.org.uk/guidance/ng248
Gambling in women: A systematic review of interventions and prevention approaches — https://pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/41886003/
PMID: 41886003
DOI: 10.1556/2006.2025.00487
Introducing and Evaluating the Effectiveness of Online Cognitive Behavior Therapy for Gambling Disorder in Routine Addiction Care: Comparative Cohort Study — https://pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/39293054/
PMID: 39293054
DOI: 10.2196/54754
A Self-Guided Internet-Based Intervention for the Reduction of Gambling Symptoms: A Randomized Clinical Trial — https://pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/38904962/
PMID: 38904962
DOI: 10.1001/jamanetworkopen.2024.17282

▶️ Навигация по каналу
▶️ Пройти тест на зависимость
▶️ 4 бесплатных урока для преодоления зависимости

❕Консультация

Доктор Кислер о зависимостях

Зависимость не делает человека святым!

2026-04-28T12:57:25.758Z

Почему не всё проблемное поведение стоит объяснять только амбивалентностью и «неготовностью к изменениям»

В разговоре о зависимости есть две крайности, и обе мешают видеть реальность.

Первая крайность старая, грубая и очень живучая:
«Он просто слабак».
«Она просто испорченная».
«Захотел бы, давно бы бросил».
«Что с него взять, зависимый человек».

Это стигматизация. Я и мои доказательные коллеги много об этом говорили и говорим. Да, стигматизация не лечит, не мотивирует и не делает человека ответственнее. Чаще она загоняет его в стыд, изоляцию, сопротивление и ещё большее избегание помощи.

Зависимость действительно является медицинской и психологической проблемой. Это правда. Человек может терять контроль, срываться, скрывать важные факты, избегать разговоров, нарушать договорённости, обещать и не выполнять. Иногда такое поведение действительно связано с зависимым процессом: с тягой, со стыдом, со страхом последствий, с попыткой сохранить доступ к алкоголю, веществам, игре или другому зависимому поведению.

Но есть и другая крайность. Более современная, более мягкая, более терапевтически красивая.

Когда практически любое некорректное поведение начинают объяснять только зависимостью, амбивалентностью, «неготовностью к изменениям» и тем, что человек «просто ещё не созрел».

Человек врёт терапевту.
Переносит встречу пятый раз.
Обещает прислать дневник и снова исчезает.
Договаривается о лечении, потом обесценивает врача, потом снова договаривается, потом снова пропадает.
Берёт деньги у близких под выдуманным предлогом, хотя вся семья уже смотрит десятый сезон сериала «Это точно в последний раз».

И тут иногда звучит:

«Ну он просто пока не готов».
«Это амбивалентность».
«Так работает зависимость».
«Нужно больше принятия».

Иногда да. Но не всегда!

Амбивалентность действительно существует. Человек с зависимостью может одновременно хотеть изменений и не хотеть расставаться с тем, что даёт ему быстрое облегчение. Он может понимать последствия и всё равно тянуться к старому способу справляться с болью, тревогой, скукой, стыдом или пустотой. Это реальный внутренний конфликт, а не просто бытовая «распущенность».

Но слово «иногда» здесь ключевое.

Потому что зависимость не отменяет личность.
Не отменяет устойчивые способы обращаться с собой, другими людьми и обязательствами.
Не отменяет привычный стиль отношений.
Не отменяет способность или неспособность учитывать границы других людей.
Не отменяет то, как человек обходится с правдой, ответственностью, последствиями и договорённостями.

В быту это часто называют «плохим характером». Но если говорить точнее, речь не о моральной испорченности и не о том, что человек «плохой». Речь об устойчивых личностных и межличностных паттернах.

Например, если человек годами склонен скрывать факты, искажать реальность, обещать без намерения выполнять, перекладывать ответственность, использовать близких как ресурс и плохо учитывать чужие границы, то это не обязательно можно объяснить только зависимостью. Особенно если такой стиль был заметен задолго до алкоголя, наркотиков, ставок или запоев.

И вот здесь начинается неприятная, но очень взрослая мысль: зависимость может усиливать проблемные личностные паттерны, но не всегда она их создаёт.

В клинической практике важно смотреть не только на сам факт лжи, срыва договорённостей или избегания, а на историю этого поведения.

Если человек раньше был надёжным, держал слово, учитывал других людей, а с развитием зависимости начал скрывать, избегать, исчезать и нарушать договорённости, мы можем предполагать, что зависимый процесс действительно резко изменил его поведение. Тогда ложь, уход от разговоров и срыв обещаний могут быть способом скрыть употребление, сохранить доступ к игре, избежать стыда или удержать иллюзию контроля.

Но если такой же стиль был заметен задолго до алкоголя, наркотиков, ставок или запоев, тогда разумнее говорить не только о зависимости, а о её сочетании с устойчивыми личностными особенностями. Такие сочетания хорошо описаны в литературе: расстройства, связанные с употреблением веществ, нередко сосуществуют с личностными нарушениями и могут быть связаны с более тяжёлым течением, большей "хронизацией", так сказать, и худшими результатами лечения.

И вот здесь важна не моральная оценка, а точная клиническая формулировка. Не «он плохой человек», а: у человека есть зависимость, и одновременно могут быть устойчивые проблемы с ответственностью, саморегуляцией, отношением к границам других людей и способностью выдерживать обязательства.

Если человек раньше был ответственным, честным, держал слово, учитывал других людей, а с развитием зависимости начал скрывать, выкручиваться, исчезать и нарушать договорённости, это одна клиническая ситуация. Тогда мы можем думать, что такое поведение во многом обслуживает зависимость: помогает скрыть употребление, сохранить доступ к игре, избежать стыда, уйти от последствий и удержать иллюзию контроля.

Но если родственники говорят:

«Он и до зависимости всегда так делал».
«Он с юности обещал и не выполнял».
«Он всегда перекладывал ответственность».
«Он всегда плохо выдерживал обязательства».
«Он всегда умел взять своё, а потом исчезнуть».
«Он и раньше не очень учитывал границы других людей».

Тогда честнее сказать: возможно, мы имеем дело не только с зависимостью. Возможно, зависимость легла на уже существующий стиль поведения и отношений. И тогда наивно лечить одну зависимость, делая вид, что всё остальное само растворится в лучах мотивационного интервьюирования.

Это не значит, что нужно раздавать бытовые диагностические ярлыки: «нарцисс», «психопат», «социопат», «манипулятор» и так далее. Такие слова часто больше разогревают злость, чем помогают что-то понять.

Но это значит, что мы имеем право быть точнее.

Не всё, что родственники называют «плохим характером», является диагнозом.
Но и не всё, что терапевты называют амбивалентностью, является симптомом зависимости.

Иногда перед нами действительно внутренний конфликт: человек хочет меняться и одновременно боится изменений. Иногда перед нами избегание, связанное со стыдом и тягой. Иногда перед нами защитные реакции, которые усилились на фоне зависимости.

А иногда перед нами устойчивый проблемный стиль отношений: с нарушением договорённостей, слабым учётом последствий, привычкой использовать доверие других людей и низкой готовностью брать ответственность не только в момент обещания, но и в момент исполнения.

И это важно различать.

Потому что от формулировки зависит помощь.

Если мы всё объясняем только стигмой и «плохим человеком», мы перестаём лечить и начинаем судить.
Если мы всё объясняем только амбивалентностью, мы перестаём видеть ответственность и начинаем романтизировать хаос.

Ни то, ни другое не помогает.

Можно не унижать человека и при этом не оправдывать каждое его действие болезнью.
Можно признавать зависимость и при этом видеть устойчивые личностные особенности.
Можно относиться с сочувствием и одновременно не позволять использовать себя как бесплатную службу спасения, банк, такси, психологическую подушку и контейнер для чужого хаоса.

Здесь важно разделять три вещи.

Объяснить не значит оправдать.
Да, зависимость может объяснять ложь, избегание, срывы и сопротивление. Но объяснение не превращает ложь в норму. Если человек скрывает употребление или игру, это может быть частью зависимого процесса. Но если он систематически разрушает доверие, с этим всё равно нужно работать.

Не стигматизировать не значит терпеть всё.
Можно не называть человека «конченым», не лечить презрением и не превращать болезнь в клеймо. И одновременно можно сказать: «Так со мной нельзя. Я готов помогать лечению, но я не готов обслуживать обман».

Принятие не означает отмену ответственности.
В терапевтическом смысле принятие — это уважение к человеку и признание сложности его состояния. Но это не согласие со всем, что он делает. Терапевт может быть эмпатичным, но не обязан становиться безгранично уступчивым и принимать любое поведение без критической оценки.

И родственникам здесь важно услышать простую вещь: вы не обязаны выбирать между ненавистью и наивностью.

Не надо стигматизировать.
Не надо мстить.
Не надо унижать.
Не надо лечить человека презрением.

Но и не надо делать вид, что любое хамство, ложь, потребительское отношение и срыв договорённостей являются исключительно «симптомом зависимости». Иногда это правда симптом. Иногда это способ сохранить зависимое поведение. Иногда это давний стиль жизни. А иногда, как часто бывает в человеческой психике, всё это перемешано в один густой салат, где майонезом выступает самообман.

Хорошая помощь начинается не с розовых очков и не с карательной дубинки. Хорошая помощь начинается с точности.

Точность может звучать так:

«Я понимаю, что тебе трудно».
«Я понимаю, что зависимость действительно влияет на контроль и поведение».
«Я не считаю тебя плохим человеком только потому, что у тебя зависимость».
«Но я не буду называть любое нарушение договорённостей амбивалентностью».
«Если ты врёшь, это ложь».
«Если ты не приходишь, это нарушение договорённости».
«Если ты берёшь деньги под выдуманным предлогом, это обман».
«Если ты используешь доверие близких, это не просто “сложный этап”, а поведение, с которым тоже нужно работать».
«И если ты хочешь восстанавливаться, ответственность придётся восстанавливать вместе с трезвостью».

Потому что выздоровление — это не только «не пить», «не употреблять», «не играть» и «не срываться».

Выздоровление — это ещё и постепенное восстановление личностного функционирования: способности выдерживать обязательства, признавать последствия, учитывать границы других людей, говорить правду хотя бы там, где раньше было удобно спрятаться, и брать ответственность не только за намерения, но и за поступки.

Это способность не только говорить: «У меня зависимость», но и признавать: «Да, вот здесь я поступил нечестно. Вот здесь я нарушил договорённость. Вот здесь я использовал доверие другого человека. Вот здесь я снова выбрал избегание вместо ответственности. И с этим мне тоже нужно работать».

И вот это уже не стигматизация.

Это взрослая ответственность.

Используемая литература

Motivational interviewing for substance use reduction
О мотивационном интервьюировании при употреблении психоактивных веществ: амбивалентность рассматривается как нормальная часть процесса изменений, но сама по себе не объясняет всё поведение человека.
https://pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/38084817/
Review of the effects of self-stigma and perceived social stigma on the treatment-seeking decisions of individuals with drug- and alcohol-use disorders
О том, как стигматизация и самостигматизация могут мешать людям с алкогольными и наркотическими расстройствами обращаться за лечением.
https://pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/30538599/
The Co-occurrence of Personality Disorders and Substance Use Disorders
О том, что расстройства, связанные с употреблением веществ, нередко сочетаются с личностными нарушениями, а это может утяжелять течение зависимости и ухудшать результаты лечения.
https://pmc.ncbi.nlm.nih.gov/articles/PMC10798162/

▶️ Навигация по каналу
▶️ Пройти тест на зависимость
▶️ 4 бесплатных урока для преодоления зависимости

❕Консультация

Доктор Кислер о зависимостях

Я ТОЧНО СМОГУ ОТЫГРАТЬСЯ!

2026-04-26T23:57:52.153Z

Азартно-игровое расстройство, пожалуй, одна из самых подлых зависимостей. И одна из самых недооценённых.

Это мои наблюдения. Но наблюдения, которые повторяются так часто, что делать вид, будто всё это случайность, уже как-то неловко.

Во-первых.
Такие люди очень долго скрывают проблему. Причём не только от близких, но и от самих себя.

Алкогольную зависимость человек всё же чаще рано или поздно начинает узнавать по запаху, последствиям, скандалам, похмельям и разваливающейся жизни. Тут всё хитрее.

Тут человек может очень долго рассказывать себе сказку о том, что он не зависимый, а просто немного не добрал до великого финансового триумфа. Ещё одна ставка. Ещё один прогноз. Ещё один «верняк». И всё будет исправлено. Долги исчезнут, совесть очистится, а семья, видимо, ещё и извинится за своё недоверие к его гениальной стратегии.

Эта вера в чудесный отыгрыш держится поразительно долго. Иногда дольше, чем здравый смысл, деньги и остатки нормальной жизни.

Во-вторых.
Здесь почти всегда очень много лжи.

Лжи близким. Лжи врачам. Лжи самому себе.

Причём именно здесь я особенно часто вижу почти гротескную внутреннюю качку. Утром человек пишет: «Всё, я понял, так больше нельзя, срочно нужна консультация». Днём вроде бы даже готов что-то обсуждать. А вечером уже удаляет переписку, исчезает и снова несётся туда же, где его в прошлый раз морально и финансово разули.

И ведь это всё происходит не потому, что человек любит страдать с выдумкой. Просто зависимость очень убедительно шепчет: «Да ладно, сейчас-то всё будет иначе».

И человек, который утром собирался лечиться, вечером уже снова спасает мир своей ставкой на тотал больше.
С трагическим, как правило, результатом.

В-третьих.
У меня давно есть ощущение, что любовь к спортивной среде может делать эту ловушку особенно липкой.

Не в смысле примитивного бреда: «любишь спорт, значит обязательно станешь лудоманом». Нет, конечно.

Но когда человек живёт матчами, статистикой, обсуждениями, прогнозами, коэффициентами, когда вокруг спорта уже давно вырос целый культ ставок, риск, по моим ощущениям, выше. Потому что тут азартная игра продаётся не как тупой автомат, а как якобы интеллектуальное занятие.

Мол, это не игра, а анализ.
Не зависимость, а экспертиза.
Не слив денег, а стратегия.

Да-да, конечно. Просто Уоррен Баффет с приложением букмекера 😏

Очень часто человек не видит, что давно уже не анализирует, а тонет. Но делает это с умным лицом и спортивной терминологией, что, видимо, должно придавать процессу солидность.

В-четвёртых.
Общество понимает азартно-игровое расстройство чудовищно плохо.

С алкоголизмом хотя бы более или менее разобрались на уровне бытового сознания, хотя тоже далеко не идеально. А здесь до сих пор процветает жанр туповатой морали:
«сам виноват», «жадный», «слабый», «надо было просто остановиться».

Поразительная глубина мысли, конечно. Примерно на уровне:
если человек тонет, пусть просто перестанет тонуть.

Людям почему-то очень нравится делать вид, будто это не расстройство, а просто дефект характера с калькулятором в руках. И поэтому вокруг азартной зависимости часто ещё больше стыда, ещё больше одиночества, ещё больше скрытности.

Человек уже по уши в беде, а ему вместо помощи читают дешёвую лекцию о дисциплине и нравственности.

А дальше начинается не романтика риска, которую так любят продавать реклама и букмекеры, а обычное человеческое горе. Только очень концентрированное.

Долги.
Враньё.
Паника.
Разрушенные отношения.
Потерянное жильё.
Страх открыть телефон, потому что там либо кредиторы, либо родственники, либо очередное напоминание о том, как глубоко всё провалилось.

У одного моего пациента семью вообще выселили из квартиры за долги.

И вот в этот момент особенно мерзко вспоминать все бодрые разговоры про: «ну это же просто ставки, не наркотики».

Да, конечно. Просто ставки. Просто жизнь разваливается, семья летит в пропасть, а у человека в голове всё ещё бродит гениальная мысль, что надо бы не лечиться, а ещё разок отыграться.

При этом риск самоубийства здесь очень серьёзный. И это уже не фигура речи, не драматизация и не попытка напугать публику. Это реальность, которая приходит намного чаще, чем людям хочется думать.

Поэтому всякий раз, когда я слышу снисходительное: «ну это же не настоящая зависимость», мне хочется уточнить: а что тогда для вас настоящая?

Надо, чтобы человек непременно валялся в канаве с бутылкой?
Или чтобы вокруг него пахло не долгами и отчаянием, а перегаром, тогда вам будет понятнее?

Азартно-игровое расстройство очень долго умеет выглядеть не как болезнь, а как «почти решаемая проблема». В этом и есть его особая мерзость.

Человек уже тонет, а со стороны многим всё кажется, что он просто что-то там неудачно посчитал.

Если совсем коротко:
подлость этой зависимости в том, что она очень долго притворяется не зависимостью, а последним шансом всё исправить.

И именно поэтому она так часто успевает разрушить жизнь раньше, чем человек вообще признает, что болен. 💥

Ждём всех заинтересованных лиц в нашей бесплатной закрытой группе помощи лудоманам и их родственникам!

Использованная литература

«Азартно-игровые расстройства: выявление, оценка и помощь. Клинические рекомендации» - https://www.nice.org.uk/guidance/ng248 (NICE)

«Рекомендации клинического руководства по азартно-игровым расстройствам» - https://www.nice.org.uk/guidance/ng248/chapter/recommendations (NICE)

«Сравнение критериев расстройства, связанного с азартной игрой, в прежней и новой диагностической классификации» - https://www.ncbi.nlm.nih.gov/books/NBK519704/table/ch3.t39/ (NCBI)

«Барьеры обращения за помощью при проблемах с азартной игрой: обзор эмпирических исследований» - https://pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/19551495/ (PubMed)

«Расстройство, связанное с азартной игрой, и стигма: возможности для лечения и профилактики» - https://pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/36093357/ (PubMed)

«Расстройство, связанное с азартной игрой, и риск самоубийства: метаэпидемиологическое исследование» - https://pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/41192390/ (PubMed)

«Суицидальность у людей с проблемами, связанными с азартной игрой» - https://pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/38095933/ (PubMed)

«Клинические особенности ставок на спорт: систематический обзор» - https://pmc.ncbi.nlm.nih.gov/articles/PMC10066997/ (PMC)

«Проблемная азартная игра и проблемный гейминг у элитных спортсменов: систематический обзор» - https://pmc.ncbi.nlm.nih.gov/articles/PMC8634748/ (PMC)

▶️ Навигация по каналу
▶️ Пройти тест на зависимость
▶️ 4 бесплатных урока для преодоления зависимости

❕Консультация

Доктор Кислер о зависимостях

"Любовь с ИИ" или игра интерпретаций? Или просто страх потерять прибыль?))

2026-04-19T18:42:00.703Z

Ну, всем привет! Ребята, девчата, прочитал я вот это - "Мой муж- искусственный интеллект" и вот этот комментарий, и понял одну вещь: эпоха развития ИИ будет идти параллельно с апгрейдом "пугалок об ИИ". Если вдуматься - это вполне себе закономерно.

Короче, как рождаются "полумифы-пугалки"?

Берется тема, которая действительно заслуживает разговора, потому что в ней есть и технологическая новизна, и психологическая уязвимость, и вполне реальные риски. Затем к ней добавляют несколько громких историй, фрагменты исследований, тревожные наблюдения, немного культурного пессимизма и несколько уверенно написанных выводов.

На выходе получается текст, после которого у читателя остается ощущение, будто перед ним уже не новая и быстро меняющаяся зона риска, а почти законченный диагноз эпохи. Меня в таком способе разговора смущает не сама тревога, а то чувство завершенности, которого авторы (например, упомянутых исследований) часто не заслужили. Потому что если смотреть не на публицистическую упаковку, а на более строгий уровень источников, картина пока выглядит гораздо менее цельной, чем это удобно для сильного текста. Обзор 2025 года по большим языковым моделям в mental health care формулирует это предельно трезво: потенциал у технологий есть, но клиническая эффективность пока остается неопределенной, методы оценки разнородны, а сама доказательная база еще далека от зрелости. Это понятно.

Главная слабость многих подобных материалов в том, что они слишком рано выдают мозаику за картину. В один и тот же смысловой контур попадают пользовательские истории, отдельные кейсы, данные онлайн-сообществ, ранние наблюдательные исследования, опасения по поводу приватности, замечания о зависимости, разговоры о том, что «человеку теперь удобнее с машиной, чем с человеком», и уже после этого делается большой вывод о природе происходящего. Типа, все кабздец товарищи, ИИ нас до добра не доведет.

Отдельно меня бесит подмена смысла цифр

Один из классических приемов в такого рода текстах выглядит так: берется число, которое формально вроде бы верно, но эмоционально подается так, чтобы читатель сделал из него более сильный вывод, чем позволяют данные.

Именно это я вижу в истории с цифрой 72%.

Когда говорится, что 72% пользователей были одиноки или не упоминали, что состоят в отношениях с людьми, для обычного читателя это легко превращается почти в готовую мысль: ага, значит ИИ уже вытесняет реальные отношения, значит к нему идут в основном одинокие люди, значит это замена живой близости.

Но нет. Такая формулировка значительно слабее. «Одиноки или не упомянули наличие партнера» не равно «находятся вне человеческих отношений». И уж точно не равно «ИИ заменяет им людей».

Более того, если в той же самой работе отдельно указано, что лишь небольшая доля пользователей прямо описывает замену человеческих отношений ИИ-отношениями, то возникает простой вопрос: почему в популярном тексте этот нюанс не звучит достаточно громко, а драматическая цифра звучит?

Ответ, боюсь, довольно банален. Потому что так текст работает эмоционально сильнее.

Но моя проблема как раз в том, что эмоциональная сила не должна покупаться ценой смысловой небрежности.

Получается вещь эмоционально убедительная, иногда даже талантливая, но не обязательно методологически чистая. Особенно заметно это там, где аргументация опирается на самоотобранные цифровые сообщества. Такие материалы могут быть важны как ранний сигнал, как окно в феномен до того, как его успела спокойно и основательно описать академическая литература. Но превращать их в почти готовую антропологию цифровой близости, мягко говоря, рановато. Даже более сдержанные обзоры сегодня говорят о поле как о быстро растущем, многообещающем, но еще недостаточно валидированном.

Отсюда и первая серьезная ошибка подобных текстов: разговор об «ИИ вообще» как об одной неподвижной сущности. В популярном пересказе это всегда выглядит соблазнительно. Пишется, что «бот устроен так», «алгоритм по природе своей склонен к этому», «ИИ в принципе подтверждает правоту пользователя», будто перед нами уже сформировавшийся персонаж с понятным характером. Но на практике это просто неточно. Даже на примере GPT видно, что поведение модели не является чем-то неизменным.

Оно зависит от версии, от посттренинга, от системных инструкций, от продуктовой сборки, от механики обратной связи и от пользовательской персонализации. OpenAI, например, сам предупреждает, что смена моделей и даже тонкие обновления могут ощутимо менять стиль ответа и сам опыт взаимодействия. И если этого не учитывать, разговор быстро скатывается из анализа в эссенциализм, который очень удобен для публициста, но плохо совместим с реальностью.

История с GPT-4o здесь особенно показательна. OpenAI публично признал, что одно из обновлений сделало модель чрезмерно угодливой, соглашательской и льстивой, то есть sycophantic, после чего обновление пришлось откатить. Это важный момент не только как факт сам по себе, но и как прививка от ленивой формулы «ИИ по своей природе устроен так». Нет, точнее будет сказать иначе: определенная версия определенной модели в конкретном продукте после конкретного обновления стала вести себя именно так.

Разница может показаться филологической, но она принципиальна. В первой формуле уже спрятан готовый философский вывод. Во второй остается место для реального анализа того, как именно устроено поведение системы и почему оно могло ухудшиться. В официальном разборе OpenAI отдельно сказано, что проблема заключалась не только в «приятности» ответов, но и в том, что такая модель могла валидировать сомнения, подпитывать злость, усиливать импульсивность и закреплять негативные эмоции. То есть речь шла уже не просто о неудачном тоне, а о потенциально небезопасной динамике взаимодействия. И этот исправили в последующих версиях!

Из этого вытекает и вторая важная мысль, которую тексты о «любви с ИИ» очень часто упускают. Когда человек жалуется на избыточную мягкость, льстивость, сладковатую валидацию и общее «угодничество» модели, нужно различать как минимум два уровня. Первый уровень — это сама модель и ее системное поведение. Второй уровень — это интерфейс и персонализация, то есть то, насколько пользователь может влиять на стиль ответа. В случае ChatGPT такие механизмы действительно есть. OpenAI официально пишет, что пользователь может выбирать personality, менять characteristics и задавать custom instructions, причем эти настройки применяются ко всем чатам. Это не косметическая мелочь. Более сухой personality, меньшая «теплота», прямое указание не поддакивать, не хвалить без оснований, спорить там, где спор уместен, и указывать на слабые места аргумента действительно способны сделать взаимодействие заметно менее приторным. Более того, в справке OpenAI отдельно отмечается, что новые модели лучше следуют таким пользовательским инструкциям и точнее отрабатывают персонализацию.

При этом я не хочу уходить в противоположную крайность и делать вид, будто все эти тревоги преувеличены. Они не преувеличены. Более того, некоторые риски, на мой взгляд, даже недооцениваются. Первый из них связан с приватностью, безопасностью и коммерческой эксплуатацией уязвимости. Когда человек использует чат-бота как пространство для интимного разговора, эмоциональной разрядки, признаний, фантазий, зависимого утешения или псевдоблизости, он фактически передает системе огромный массив чувствительной информации.

И если такая система непрозрачна, плохо защищена или построена на агрессивной логике извлечения данных, то перед нами уже не только психологический сюжет, но и вполне конкретная цифровая уязвимость. Второй риск связан со структурой взаимодействия как таковой. В официальном разборе sycophancy OpenAI прямо признал, что чрезмерная соглашательность модели может создавать риски для mental health, emotional over-reliance и risky behavior. Это уже не вопрос эстетики и не просто раздражение по поводу слишком сладкого тона. Это вопрос о том, не превращается ли цифровой собеседник в усилитель самообмана именно там, где человеку больше всего нужна коррекция реальности, а не автоматическая валидация.

Но здесь критика будет неполной, если не добавить еще одно важное обстоятельство. ИИ не застыл, и это тоже нужно учитывать. Меняются модели, меняются механизмы безопасности, меняется способность распознавать чувствительные контексты, меняется качество следования инструкциям, меняется и то, как разработчики формулируют сами цели поведения модели. После истории с GPT-4o OpenAI не только признал ошибку, но и описал дальнейшую работу по улучшению ответов в sensitive conversations. В отдельном материале компания пишет, что работала более чем со 170 специалистами в области психического здоровья, чтобы модель надежнее распознавала признаки дистресса, осторожнее вела себя в кризисных разговорах и лучше направляла людей к реальной поддержке, а число ответов, которые не соответствовали желаемому поведению, удалось сократить на 65–80% в ряде категорий. Там же отдельно сказано, что новый GPT-5 на сложных разговорах, связанных с психическим неблагополучием, давал меньше нежелательных ответов, чем GPT-4o. Это не повод для восторга и уж тем более не основание принимать внутренние метрики компании как чистую истину. Но это достаточное основание отказаться от ленивого тезиса, будто все модели всегда одинаково плохи и одинаково безнадежны.

Более того, само поле уже давно не сводится к разговорам о гипотетической пользе. Есть и проекты, где цифровые системы в сфере психического здоровья показали не только шум, но и измеримый эффект, пусть пока и в ограниченных форматах. Самый известный пример — Woebot. Его нередко либо переоценивают, либо dismiss’ят как симпатичную игрушку. И то и другое, на мой взгляд, мимо. Его значение прежде всего в том, что он показал принципиальную возможность: разговорный цифровой интерфейс способен доставлять часть CBT-based self-help в структурированном формате и давать измеримый эффект. В рандомизированном исследовании 2017 года у молодых взрослых с симптомами тревоги и депрессии Woebot был связан со снижением депрессивной симптоматики по сравнению с информационным контролем за короткий срок. Это еще не цифровой терапевт и точно не замена живому клиницисту. Но это уже и не пустой технологический трюк.

Не менее интересны более прикладные примеры, особенно там, где ИИ не пытается изобразить «нового человека», а берет на себя довольно узкую, но полезную клиническую функцию. Хороший пример — W-SUDs, therapeutic relational agent для problematic substance use. Сначала его изучали на уровне feasibility, acceptability и preliminary efficacy, а затем в рандомизированном исследовании показали связь с уменьшением числа эпизодов употребления. Позже были опубликованы и данные о более устойчивых эффектах во времени. Для меня это гораздо более правдоподобная линия развития, чем фантазия о неком универсальном ИИ-психотерапевте. Здесь речь идет не о магии, а о довольно понятной задаче: поддерживать мотивацию, сопровождать человека между встречами с живым специалистом, помогать удерживать фокус и работать с поведенческими паттернами в ограниченном, структурированном режиме.

Поэтому меня одинаково не устраивают две крайности. Одна с готовностью объявляет, что скоро ИИ станет лучшим психотерапевтом на свете. Не скоро. Но возможно станет)) Другая не менее охотно заявляет, что перед нами просто цифровая подмена близости, новая форма деградации и очередной механизм самообмана. Обе позиции слишком любят завершенность. Обе плохо выдерживают сложность. А реальность пока устроена менее удобно. Да, у нас есть риски угодничества, эмоциональной сверхзависимости, приватности, ложной валидации и плохого поведения в чувствительных разговорах. Но у нас же есть и примеры того, что при ограниченной, структурированной и evidence-based постановке задачи цифровые системы могут приносить вполне практическую пользу. Когда система занимает ограниченное, четко очерченное место и работает внутри понятной evidence-based логики, пользы здесь потенциально гораздо больше, чем в свободной симуляции «душевной близости» без рамок и без ответственности.

П.С И именно такую систему проектируем мы с командой в рамках одного инновационного проекта, о котором пока не хочу распространяться уж очень подробно по множеству причин.

Использованная литература

«Мой муж — искусственный интеллект» — https://takiedela.ru/2026/04/ai-lubov/

Пост Амины Назаралиевой в Telegram — https://t.me/imasexologist/583

A scoping review of large language models for generative tasks in mental health care — https://www.nature.com/articles/s41746-025-01611-4

Sycophancy in GPT-4o: what happened and what we’re doing about it — https://openai.com/index/sycophancy-in-gpt-4o/

Expanding on what we missed with sycophancy — https://openai.com/index/expanding-on-sycophancy/

Strengthening ChatGPT’s responses in sensitive conversations — https://openai.com/index/strengthening-chatgpt-responses-in-sensitive-conversations/

Helping people when they need it most — https://openai.com/index/helping-people-when-they-need-it-most/

An update on our mental health-related work — https://openai.com/index/update-on-mental-health-related-work/

Customizing Your ChatGPT Personality — https://help.openai.com/en/articles/11899719-customizing-your-chatgpt-personality

ChatGPT Custom Instructions — https://help.openai.com/en/articles/8096356-chatgpt-custom-instructions

Characteristics in ChatGPT — https://help.openai.com/en/articles/20001038-characteristics-in-chatgpt

What to expect when models change — https://help.openai.com/en/articles/20001053-what-to-expect-when-models-change

GPT-5.3 and GPT-5.4 in ChatGPT — https://help.openai.com/en/articles/11909943-gpt-53-and-gpt-54-in-chatgpt

Model Release Notes — https://help.openai.com/en/articles/9624314-model-release-notes

Delivering Cognitive Behavior Therapy to Young Adults With Symptoms of Depression and Anxiety Using a Fully Automated Conversational Agent (Woebot): A Randomized Controlled Trial — https://pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/28588005/

A Therapeutic Relational Agent for Reducing Problematic Substance Use (W-SUDs): A Pilot Study — https://pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/33755028/

A Relational Agent for Treating Substance Use in Adults — https://pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/36813084/

Closing the accessibility gap to mental health treatment with AI-enabled self-referral tools — https://pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/38317020/

The therapeutic effectiveness of artificial intelligence-based chatbots in alleviation of depressive and anxiety symptoms in short-course treatments: a systematic review and meta-analysis — https://pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/38631422/

Effectiveness of a Web-based and Mobile Therapy Chatbot on Anxiety and Depressive Symptoms in Subclinical Young Adults: Randomized Controlled Trial — https://pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/38506892/

Effectiveness of AI-Driven Conversational Agents in Improving Mental Health Among Young People: A Systematic Review and Meta-analysis — https://www.jmir.org/2025/1/e69639/

Generative AI Mental Health Chatbots as Therapeutic Tools: Systematic Review and Meta-Analysis of Their Role in Reducing Mental Health Issues — https://pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/41401240/

▶️ Навигация по каналу
▶️ Пройти тест на зависимость
▶️ 4 бесплатных урока для преодоления зависимости

❕ Консультация

Доктор Кислер о зависимостях https://t.me/doctorkisler

Жадность. Иногда это не просто порок, а психическая проблема.

2026-04-17T21:59:45.196Z

Мы очень любим простые бытовые диагнозы. Ребята, ну правда ведь!
Если человек никому не помогает, не тратит деньги даже тогда, когда это разумно, болезненно держится за вещи, экономит на себе, на близких, на комфорте, на лечении, на всём подряд, общество довольно быстро выносит вердикт: жадный.

Иногда это действительно так. Иногда перед нами обычная человеческая прижимистость, не самый красивый характер и не более того.

Но иногда слово «жадность» оказывается слишком примитивным объяснением. Потому что за внешней скупостью может стоять не просто мировоззрение или дурное воспитание, а вполне определённый патологический механизм: болезненная потребность в контроле, хроническая тревога потери, ригидность психики, расстройство накопительства, личностная патология, а иногда и депрессивное состояние в сочетании с этими проблемами.

И вот это уже совсем другой разговор.

Психиатрия, конечно, не знает диагноза «жадность». Ни в международных классификациях, ни в нормальной клинической литературе такого расстройства нет. Но это не означает, что за «жадностью» никогда не скрывается психопатология. Означает это другое: сам по себе бытовой ярлык слишком груб, чтобы описывать сложное поведение. Врач должен видеть не ярлык, а механизм.

Где проходит граница между экономностью и симптомом

Нормальная бережливость почти всегда гибкая.
Человек может не любить лишние траты, может копить деньги, предпочитать скромный образ жизни, избегать показного потребления, но при этом он умеет отличать важное от неважного. Он может потратить деньги на лечение, на безопасность, на детей, на базовый комфорт, может уступить обстоятельствам, изменить решение, не устраивает из каждой покупки драму и не превращает тему расходов в систему тотального контроля.

Патологический вариант устроен иначе. Там главное не сумма денег и не сам факт экономии. Главное то, что человек психологически делает при помощи этой экономии. Он не просто бережёт ресурс. Он удерживает тревогу. Он отбивается от чувства небезопасности. Он пытается контролировать хаос. Он защищается от воображаемой катастрофы. Иногда он с помощью денег, вещей и запретов буквально собирает по кускам ощущение, что мир ещё не развалился.

Снаружи это выглядит как жадность.
Изнутри это может быть совсем не про жадность.

Ананкастное расстройство личности: когда деньги становятся инструментом контроля

Одна из самых убедительных клинических линий здесь связана с тем, что традиционно называют ананкастным расстройством личности. В англоязычной литературе чаще используется термин Obsessive-Compulsive Personality Disorder, сокращённо OCPD, то есть обсессивно-компульсивное расстройство личности.

Это важно не путать с ОКР!!
ОКР, или обсессивно-компульсивное расстройство, это навязчивые мысли, страхи, ритуалы, проверки, мытьё рук, пересчёты и прочие классические симптомы.
OCPD, то есть личностное расстройство, это не столько навязчивости, сколько устойчивый стиль личности: чрезмерный перфекционизм, зацикленность на правилах, патологическая добросовестность, эмоциональная скованность, негибкость и болезненная потребность всё держать под контролем.

И вот здесь начинается особенно интересная часть. Среди диагностических признаков OCPD в DSM прямо указан miserly spending style toward self and others. Если перевести нормально на русский, а не казённым языком, это означает скупой, чрезмерно экономный стиль трат по отношению и к себе, и к другим. Причём деньги при таком личностном стиле часто воспринимаются не просто как ресурс, а как защита от будущих бедствий.

То есть психиатрия в данном случае говорит вполне определённую вещь: болезненная скупость действительно может быть частью личностной патологии.

Конечно, из этого не следует, что каждый жадный человек страдает OCPD. Один симптом не равен диагнозу. Но если перед нами не просто скупость, а целый набор признаков, например, ригидность, сверхконтроль, невозможность расслабиться, перфекционизм, нетерпимость к чужой спонтанности, моральная жёсткость, трудности с делегированием и навязчивая потребность, чтобы всё было «правильно», тогда тема ананкастного личностного устройства становится очень даже реальной.

Проще говоря, иногда человек не просто любит деньги. Иногда ему становится невыносимо тревожно, если он перестаёт всё контролировать. И деньги в такой системе становятся одним из главных рычагов этого контроля.

Расстройство накопительства: когда дело уже не в скупости, а в невозможности расставаться

Вторая важная линия, которую в быту постоянно называют жадностью, это hoarding disorder, то есть расстройство накопительства.

Тут механизм другой.
Человек не обязательно одержим деньгами. Он может быть одержим сохранением. Сохранить вещь, коробку, пакет, старую одежду, сломанный прибор, банку, провод, бумажку, контейнер, потому что «вдруг пригодится», «жалко выбросить», «это ещё хорошее», «это память», «на всякий случай». Попытка избавиться от вещи вызывает внутреннее напряжение, тревогу, почти боль. В результате дом постепенно превращается не в пространство для жизни, а в склад тревоги.

Это уже не просто особенность характера.
Современные классификации рассматривают расстройство накопительства как отдельное клиническое состояние.

Важно и то, что родственники почти всегда ошибаются в интерпретации. Им кажется, что человек «жадный до вещей», «тащит всё домой», «не хочет ничего отдавать». Но в реальности там нередко нет никакой бытовой выгоды и рационального расчёта. Там есть патологическая неспособность расставаться и сильный дистресс, то есть выраженное эмоциональное страдание, если расставание всё-таки приходится допустить.

Именно поэтому некоторые люди выглядят со стороны не просто скупыми, а почти абсурдно цепляющимися за любой предмет. Это не всегда любовь к собственности. Иногда это уже болезнь.

А депрессия тут может быть замешана?

Вот здесь особенно хочется быть аккуратным. Было бы красиво написать, что жадность это замаскированная депрессия. Видел такой заголовок в одном псевдо научпопе. Но это было бы упрощением, а значит и плохой наукой.

На сегодняшний день нет оснований утверждать, что депрессия сама по себе прямо «порождает жадность» как характерологическую черту. Такой простой модели нет.

Но есть другое, и это клинически действительно важно. Депрессия часто сочетается с теми расстройствами и личностными паттернами, которые в быту воспринимаются как жадность. Прежде всего речь идёт о расстройстве накопительства и личностной патологии.

Например, в исследованиях поздней депрессии, то есть депрессии у людей старшего возраста, симптомы накопительства встречались весьма заметно. У таких пациентов чаще наблюдались нарушения исполнительных функций, то есть психических процессов, отвечающих за организацию поведения, переключение, самоконтроль, планирование; выше была повседневная инвалидизация; хуже шёл психотерапевтический процесс. Иначе говоря, если к депрессии присоединяется накопительство, клиническая картина обычно становится тяжелее.

Есть и данные о высокой частоте большого депрессивного расстройства среди людей с расстройством накопительства. Это уже важная мысль для практики: когда родственники жалуются на «ужасную жадность» и «патологическое цепляние за вещи», врач нередко видит не одну проблему, а коморбидность, то есть сочетание сразу нескольких расстройств.

Почему депрессия может усиливать картину, похожую на жадность

Потому что депрессия часто сужает горизонт жизни.
Человек перестаёт жить в нормальном временном масштабе, где есть настоящее, будущее, движение, развитие. Он начинает существовать в режиме дефицита: сил мало, удовольствия мало, уверенности мало, безопасности мало. На этом фоне любое расставание, любая трата, любой отказ от ресурса переживаются гораздо тяжелее.

Если к этому добавляется ананкастная ригидность или накопительство, получается особенно тяжёлая смесь. Тогда поведение выглядит как почти карикатурная жадность: человек ничего не тратит, ничего не выбрасывает, во всём видит риск потери, цепляется за деньги и вещи как за последнюю опору, мучает этим себя и окружающих, но при этом сам далеко не всегда получает от этого хоть какое-то удовольствие.

И вот это принципиально.
Обычная жадность может быть эгоистичной, расчётливой и даже вполне довольной собой.
Психопатологический вариант нередко мучителен, тревожен, ригиден и разрушителен даже для самого человека.

Личностная патология и депрессия: тяжёлое сочетание

Есть ещё одна научно важная вещь. Личностная патология вообще, не только ананкастная, часто ухудшает течение депрессии. У таких пациентов выше риск неполного ответа на лечение, рецидивов, хронического течения.

Это означает, что если человек одновременно депрессивен, ригиден, сверхконтролёр, болезненно экономен и живёт в режиме постоянного внутреннего «нельзя», мы не имеем права сводить всё к бытовому слову «жадина». Потому что в клиническом смысле это может быть уже не про нравственность, а про структуру личности и особенности течения болезни.

Почему близкие почти всегда промахиваются с объяснением

Потому что семья видит поведение, а не механизм.

Она видит, что человек:
не тратит деньги даже тогда, когда надо,
экономит на себе,
не помогает другим,
не выбрасывает хлам,
всё копит «на потом»,
болезненно реагирует на просьбы,
постоянно боится лишиться ресурсов.

И семья делает понятный, но слишком грубый вывод: жадный.

Однако за одинаковым поведением могут стоять совершенно разные процессы.
У одного это будет ананкастный сверхконтроль.
У другого расстройство накопительства.
У третьего депрессия плюс тревога плюс личностная ригидность, к примеру.
У четвёртого уже нарастающая подозрительность, когда тема ущерба и обмана начинает перерабатываться почти бредовым образом. И так ведь бывает!

Поэтому задача врача не в том, чтобы заменить одно обидное слово другим умным словом. Задача в том, чтобы понять, что именно здесь происходит.

Когда уже стоит думать не о характере, а о диагнозе

Тревожный сигнал появляется тогда, когда «жадность» становится тотальной, негибкой и разрушительной.

Когда человек систематически отказывает себе в базовом комфорте, хотя объективно может его позволить.
Когда тема денег превращается в навязчивый моральный режим.
Когда любые расходы вызывают непропорциональную тревогу.
Когда дом заполняется вещами, которые давно потеряли смысл, но не могут быть выброшены.
Когда страдают отношения, быт, здоровье, безопасность.
Когда близкие живут не рядом с экономным человеком, а рядом с человеком, чья психика организована вокруг удержания, контроля и невозможности отпустить.

Вот тогда вопрос о характере уже становится слишком наивным.

Вывод

Самая точная формулировка здесь звучит так: жадность не является психиатрическим диагнозом, но то, что в быту называют жадностью, иногда действительно оказывается проявлением психической проблемы.

Наиболее обоснованные связи у этой темы сегодня прослеживаются с ананкастным, или обсессивно-компульсивным, расстройством личности, где скупой стиль трат входит в число диагностических признаков; с расстройством накопительства, где человек не может расставаться с вещами и страдает от этого; и с депрессией не как с прямой причиной жадности, а как с частым спутником этих состояний, который делает картину тяжелее.

Поэтому в некоторых случаях обвинение в жадности просто слишком грубо и слишком глупо.
Иногда перед нами не моральный дефект, а ригидность, тревога, накопительство, личностная патология и нарушение психической регуляции.
И если это так, человека нужно не стыдить, а нормально диагностировать.

Список использованной литературы:

Obsessive-Compulsive Personality Disorder, StatPearls, NCBI Bookshelf - https://www.ncbi.nlm.nih.gov/books/NBK597372/

Obsessive-Compulsive (Anankastic) Personality Disorder in the ICD-11: A Scoping Review - https://pmc.ncbi.nlm.nih.gov/articles/PMC8007778/

DSM-5 Hoarding Disorder, Table 3.29, NCBI Bookshelf - https://www.ncbi.nlm.nih.gov/books/NBK519704/table/ch3.t29/

Hoarding Symptoms in Late Life Depression are Associated with Greater Executive Dysfunction and Disability and Poorer Response to Depression Treatment - https://pmc.ncbi.nlm.nih.gov/articles/PMC10872841/

Personality traits as risk factors for relapse or recurrence in depression: a systematic review - https://pmc.ncbi.nlm.nih.gov/articles/PMC10196019/

The Role of Personality Pathology in Depression Treatment Outcome - https://pmc.ncbi.nlm.nih.gov/articles/PMC3498485/

Обсессивно-компульсивное расстройство личности (ОКРЛ), MSD Manuals, профессиональная версия

Расстройство патологического накопительства, MSD Manuals, профессиональная версия

▶️ Навигация по каналу
▶️ Пройти тест на зависимость
▶️ 4 бесплатных урока для преодоления зависимости

❕ Консультация

Доктор Кислер о зависимостях https://t.me/doctorkisler

Высшее образование - пропуск в "мир дозированного употребления"?

2026-04-15T20:14:42.983Z

Очень уважаемый мной коллега, Денис Автономов, медицинский психолог социально-психологической службы ГБУЗ «Московский НПЦ наркологии ДЗМ», автор многочисленных публикаций в журнале "Практическая психология и психоанализ" (ссылка на публикации Дениса в этом уважаемом издании) недавно опубликовал любопытный пост в своем ТГ канале.

Денис анализировал вот эти исследования: Vaillant, G.E. (2003), A 60-year follow-up of alcoholic men. Addiction, 98: 1043-1051. https://doi.org/10.1046/j.1360-0443.2003.00422.x

Edwards G. What happens over time to people who have problems with mind‐acting substances? Two studies that stay with that question //Addiction. – 2003. – Т. 98. – №. 8. – С. 1027-1027 https://onlinelibrary.wiley.com/doi/full/10.1046/j.1360-0443.2003.00482.x?sid=nlm%3Apubmed и пришел немного к странным выводам, позволю себе процитировать автора публикации (тут - оригинал поста в ТГ канале Дениса)

"Ещё интересный момент – контролируемое потребление алкоголя может быть вполне устойчивым во времени.

В данном исследовании, те кто сообщал о контроле над употреблением алкоголя в возрасте 50 лет, сообщали о том, что они продолжали пить контролируемым образом и в возрасте 70 лет.

Получается, что интеллектуальный, социальный, культурный и образовательный уровень, высшее образование, хорошие привычки в отношении здоровья, влияют на то, сможет ли человек с алкогольный зависимостью вновь начать контролировать потребление или нет (разница в 10 раз впечатляет)." (конец цитаты)

Итак, первое! В работе Vaillant действительно есть фраза, что среди men from the core city controlled drinkers было 1%, а среди college men 10,5%. Но если я открываю Table 2, то вижу совсем другую картину: в группе alcohol-dependent core-city men указано 3 случая controlled drinking из 72, а это не 1%, а 4,2%, то есть примерно 4%. В college group указано 2 случая из 19, что действительно даёт 10,5%. Иными словами, если считать по таблице, то сравнение выглядит не как «10,5% против 1%, разница в 10 раз», а как 10,5% против 4%, то есть разница уже совсем не десятикратная. Более того, она вообще построена на очень маленьких абсолютных числах, по сути на двух людях в одной группе и трёх в другой. В такой ситуации любое громкое обобщение надо делать очень осторожно.

И здесь я бы сказал главное совсем просто: если в самой статье расходятся narrative text и table, то опираться нужно прежде всего на таблицу с исходными числами, а не на фразу в основном тексте. Потому что именно таблица показывает, из чего получен процент. В данном случае арифметика очень прозрачная: 3 ÷ 72 = 4,2%, а не 1%. Поэтому вывод о «впечатляющей десятикратной разнице» я считаю некорректным уже на уровне чтения источника.

Вторая важная вещь состоит в том, что сама статья не даёт оснований писать так, будто controlled drinking оказался особенно устойчивым исходом. У Vaillant, напротив, прямо сказано, что return to controlled drinking редко сохранялся дольше примерно десятилетия без перехода либо в рецидив, либо в абстиненцию. Он даже приводит конкретный пример: среди 21 мужчины, которые в 50 лет сообщали о controlled drinking, к 70 годам этот статус сохранили только 4 человека, то есть 19%. Это не похоже на картину «устойчивого многолетнего контролируемого употребления» как типичного исхода. Скорее это как раз менее стабильный путь, чем абстиненция.

Третье. Я бы не стал выводить из этой статьи тезис, что именно «интеллектуальный, культурный и образовательный уровень» определяет возможность вернуться к контролю. Сам Vaillant пишет значительно осторожнее: факторы риска алкоголизации не предсказывали ремиссию, и отдельно отмечает, что limited education did not predict remission. В Table 3 годы образования внутри групп на исходах в 70 лет тоже не выглядят как убедительный предиктор того, кто окажется в abstinent, controlled или active group. Поэтому переход от наблюдения «две очень разные когорты дали разные результаты» к выводу «высшее образование повышает шанс на controlled drinking» я считаю слишком смелым.

Кроме того, сравнивались не просто «образованные» и «необразованные» люди, а две изначально очень разные когорты: former Harvard students и socially disadvantaged core-city men. Это не эквивалентные группы, и в них различалось очень многое, а не только образование. Поэтому причинный вывод в духе «у образованных появляется третий путь, а у необразованных только абстиненция или гибель» из этой работы, на мой взгляд, не следует.

Четвёртое. В самой статье определение return-to-controlled-drinking довольно мягкое: бывший проблемный потребитель алкоголя пьёт больше одного дринка в месяц как минимум год и при этом не сообщает о проблемах. Это важно понимать, потому что многие читатели интуитивно вкладывают в термин «контролируемое употребление» куда более жёсткий смысл, чем был у автора статьи.

Пятое. Сам Vaillant отдельно предупреждает, что данные об исходах основаны на self-report и physician-report без подтверждения от значимых близких, и поэтому доля людей, заявлявших о return-to-controlled-drinking, может быть завышена. Более того, он прямо пишет, что в коротких наблюдениях controlled drinking нередко оказывается «миражом». Мне кажется, эту авторскую оговорку нельзя убирать на периферию, если уж мы хотим честно пересказывать работу.

Ещё одна маленькая, но важная методологическая ремарка. Второй «источник», который приведён после статьи Vaillant, это не независимое эмпирическое исследование с новыми данными, а редакционный комментарий Griffith Edwards к двум работам в номере журнала. Ссылаться на него можно, но делать вид, будто это ещё одно отдельное подтверждающее исследование, было бы неправильно.

И наконец, моя клиническая позиция здесь остаётся достаточно простой. Я вполне допускаю, что для части людей неабстинентная ремиссия возможна. Более того, современные рекомендации не требуют жёстко отказывать человеку в помощи только потому, что он пока не готов принять цель полной трезвости. Но из этого всё равно не следует ни элитарный вывод про «образованных, которым доступен третий путь», ни тем более тезис, что для «необразованных и социально не защищённых» якобы остаются только абстиненция или хроническое пьянство. Это уже не вывод из статьи, а гораздо более жёсткая интерпретация автора пересказа. NICE, например, формулирует это куда осторожнее: при alcohol dependence абстиненция обычно является предпочтительной целью, но при harmful drinking или mild dependence без значимой коморбидности и при достаточной социальной поддержке целью может быть и moderated drinking.

Поэтому мой итог такой. Сама статья Vaillant интересная и заслуживает обсуждения. Но пересказывать её нужно аккуратно. И если начинать с самого главного, то я бы начал именно с этого: арифметически тезис про «10,5% против 1%, разница в 10 раз» в таком виде некорректен, потому что таблица статьи показывает 3 из 72, то есть 4%, а не 1%. А когда опорная цифра прочитана неверно, то и все последующие социальные и клинические выводы начинают заметно перекашиваться. И замечу - все источники от..2003 года. Нет, ничего страшного, но есть более свежие исследования этой темы, о них в следующей публикации!

Используемая литература, источники:

Vaillant, G.E. (2003), A 60-year follow-up of alcoholic men - https://awmueller.com/textos_pdf/saude_vaillant_addiction_2003.pdf

PubMed: A 60-year follow-up of alcoholic men - https://pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/12873238/

Edwards G. What happens over time to people who have problems with mind-acting substances? Two studies that stay with that question - https://onlinelibrary.wiley.com/doi/full/10.1046/j.1360-0443.2003.00482.x

NICE CG115. Alcohol-use disorders: diagnosis, assessment and management of harmful drinking and alcohol dependence - https://www.nice.org.uk/guidance/cg115/resources/alcoholuse-disorders-diagnosis-assessment-and-management-of-harmful-drinking-highrisk-drinking-and-alcohol-dependence-pdf-35109391116229

▶️ Навигация по каналу
▶️ Пройти тест на зависимость
▶️ 4 бесплатных урока для преодоления зависимости

❕ Консультация

Доктор Кислер о зависимостях https://t.me/doctorkisler