Kisler Ilia

Даже справедливая война портит людей. Но несправедливая портит быстрее. И ужаснее.

2026-06-10T20:19:03.817Z

Есть мысли, которые особенно трудно произносить в воюющей стране, потому что они звучат почти как предательство именно в тот момент, когда у людей ещё не высохли глаза после похорон, когда кто-то ждёт близких из плена, когда дети знают дорогу в убежище лучше, чем во двор, а утро начинается не с кофе, а с проверки новостей, списков погибших и сообщений из армейских чатов.

Одна из таких мыслей звучит так: даже справедливая война деформирует общество.

Не делает его автоматически преступным, не отнимает у него права на защиту, не уравнивает нападающего и обороняющегося, не превращает жертву агрессии в агрессора задним числом, но всё равно деформирует. Медленно, почти незаметно, через язык, через привычку к жестокости, через усталость от сострадания, через подозрительность, через желание наконец перестать быть беспомощным и почувствовать, что на этот раз мы не просим, не объясняем, не оправдываемся, а отвечаем.

Я пишу об этом не из безопасной позиции человека, который рассматривает войну как шахматную партию на карте. Часть этих мыслей появилась у меня не после чтения политических колонок и не после очередного спора в интернете, а в результате очень конкретной терапевтической работы с людьми, живущими в Израиле, в том числе с теми, у кого война, террор, сирены, новости о погибших и заложниках уже давно перестали быть «событиями» и стали частью нервной системы.

В кабинете, пусть даже онлайн-кабинете, война выглядит иначе, чем в новостной ленте. Там она приходит не лозунгами, а бессонницей, вздрагиванием от резкого звука, невозможностью расслабиться, раздражением на близких, приступами вины за то, что ты жив, яростью, которая появляется быстрее мысли, и той особой усталостью, когда человек вроде бы говорит о политике, но на самом деле говорит о своём теле, которое слишком долго живёт в режиме опасности.

И именно поэтому мне трудно смотреть на войну только через вопрос «кто прав?». Этот вопрос важен, иногда он принципиален, и нападение действительно нельзя уравнивать с обороной. Но психотерапевтическая работа очень быстро показывает другое: даже если человек находится на стороне, у которой есть реальное право защищаться, сама длительная жизнь в угрозе постепенно меняет его восприятие, язык, моральные реакции и способность выдерживать сложность.

Война меняет не только карту и количество погибших. Она меняет внутренний климат общества, причём делает это не грубо, не сразу, не так, чтобы однажды утром все проснулись другими людьми, а через постепенное смещение нормы: какие слова становятся допустимыми, какие вопросы начинают казаться опасными, какие эмоции считаются правильными, а какие почти вражескими. В мирной жизни человек ещё может позволить себе сложность, сомнение, моральную амбивалентность, сочувствие сразу нескольким сторонам, но война требует от него более грубой психической работы, где надо быстро отличить своих от чужих, опасное от безопасного, предателя от союзника, трусость от осторожности, стойкость от жестокости.

Именно поэтому так важно не путать два разных вопроса. Один вопрос состоит в том, имела ли страна право защищаться, а другой в том, становится ли всё, что она делает дальше, справедливым только потому, что исходная причина была справедливой.

Это разные этажи моральной оценки. Можно быть правым в причине войны и всё равно ошибаться в способах её ведения. Можно защищать своих граждан и одновременно постепенно снижать чувствительность к чужим гражданским. Можно иметь реального врага и при этом начать видеть врага шире, чем он есть. Можно воевать против террористов, армии или агрессора, но в какой-то момент психологически перенести вину на целые группы людей, которым просто не повезло родиться, жить или оказаться по другую сторону.

Это не делает ситуацию симметричной. Нападение и оборона не равны, террор и защита от террора не равны, агрессия и сопротивление агрессии не равны, но именно потому, что они не равны, особенно важно не превращать правоту исходной позиции в пожизненную моральную индульгенцию.

Крепость, которая действительно окружена.

На примере Израиля это видно особенно болезненно, потому что здесь невозможно честно сказать: «люди просто придумали себе угрозу». Нет, не придумали. Историческая память не придумана, Холокост не придуман, (о его "придуманности" рассуждают либо откровенные тупицы либо люди без остатков морали) войны, террор, ракетные обстрелы, заложники, ненависть соседей, антисемитизм, ощущение маленькой страны, которая слишком часто должна доказывать миру очевидное право на существование, всё это не фантазия и не "коллективная невротическая конструкция".

Именно поэтому разговор становится таким сложным. Когда крепость действительно хотя бы частично окружена, очень легко решить, что любое чувство "осаждённости" является не симптомом, а зрелым пониманием реальности. Если по тебе стреляли, если твоих людей убивали, если твоих детей прятали в убежища, если мир действительно иногда реагировал на твою боль подозрительно холодно или лицемерно, то фраза «мир против нас» начинает казаться не искажением, а наконец-то трезвостью.

Когда работаешь с людьми, пережившими травматический опыт, особенно с симптомами посттравматического стрессового расстройства, постепенно начинаешь лучше понимать одну неприятную вещь: постоянное сканирование угрозы не возникает из глупости или испорченного характера. Часто это вполне понятный след реальной опасности. Человек не «накручивает себя» в бытовом смысле, он живёт с нервной системой, которая уже однажды убедилась, что страшное действительно может случиться!

И в этом смысле израильская психика, если говорить очень грубо и обобщённо, не похожа на психику общества, которое просто решило поиграть в историческую обиду. Там слишком много реальных причин для тревоги. Но именно поэтому деформация может быть особенно незаметной: когда страх имеет основания, человеку труднее увидеть момент, в котором нормальная настороженность превращается в тотальную подозрительность, а защита от реального врага начинает расширяться до морального недоверия ко всем, кто недостаточно похож на союзника.

На терапии это иногда слышно в очень простых фразах. Человек говорит вроде бы о новостях, о правительстве, о врагах, о международной реакции, но за этим звучит не только политическая позиция, а состояние организма: «я больше никому не верю», «они все против нас», «нельзя расслабляться», «если мы хоть чуть-чуть ослабнем, нас уничтожат». И с такими фразами нельзя обращаться грубо, как с обычной ошибкой мышления. Сначала в них надо услышать страх. Но если остановиться только на страхе и никогда не возвращать человека к различению, то травма начинает незаметно работать как политическая программа.

Так появляется психология осаждённой крепости. У неё есть честное основание, потому что иногда крепость и правда осаждают, но у неё есть и своя внутренняя патология: чем дольше человек живёт внутри стен, тем легче ему начать считать подозрительность мудростью, ожесточение реализмом, а моральное сомнение слабостью.

Поначалу эта психология даже помогает. Она собирает общество, даёт чувство плеча, позволяет выдерживать страх, мобилизует, возвращает людям ощущение, что они не одиноки перед угрозой. Но затем та же самая психология начинает брать плату: она сужает поле эмпатии, создаёт моральные очереди, где свои всегда проходят первыми, а чужие если и допускаются к сочувствию, то только после длинной проверки на политическую благонадёжность.

И вот уже чужой ребёнок перестаёт быть просто ребёнком, потому что он становится «ребёнком той стороны»; чужая мать перестаёт быть просто матерью, потому что превращается в «мать из враждебной среды»; чужой погибший перестаёт быть биографией, лицом и разрушенной семьёй, потому что всё чаще воспринимается как спорная цифра, информационный повод, предмет подозрения: а точно ли погиб, а кто сообщил, а почему они там были, а кого они поддерживали?

Это и есть один из первых признаков военной деформации: смерть своих остаётся человеческой, а смерть чужих начинает проходить через фильтр политической пригодности.

Как война меняет мышление.

Война почти всегда усиливает те когнитивные искажения, которые в обычной жизни и так присутствуют, но в условиях угрозы становятся не ошибками, а будто бы инструментами выживания.

Самое очевидное из них, это эвристика доступности. То, что ярко, страшно, кроваво, визуально невыносимо, начинает казаться не частью реальности, а её полной моделью. Если человек видел кадры нападения, похищений, убитых детей, изуродованных тел, плачущих родителей, он уже не будет воспринимать конфликт через статистику, юридические категории или политическую историю. Его мозг будет работать иначе: раз это случилось, значит, это может случиться снова; раз они это сделали, значит, они способны на всё; раз мы не ударим первыми, значит, ударят по нам.

Такое мышление понятно. Было бы странно требовать от травмированного общества хладнокровия лабораторного наблюдателя. Но проблема начинается тогда, когда самый страшный эпизод становится объяснением всего и разрешением почти на всё.

Затем включается туннель подтверждения. Человек начинает искать не информацию, а опору для уже возникшего чувства. Ему нужны не данные, а подтверждение: что они понимают только силу, что с ними невозможно договориться, что гуманитарные паузы являются слабостью, что мир лицемерен, что критики на самом деле ненавидят нас, что сомневающиеся просто не видели того, что видели мы. Всё, что подтверждает эту картину, кажется трезвым анализом. Всё, что её осложняет, воспринимается как чужая пропаганда.

Очень быстро возникает и гомогенизация чужой группы. Противник перестаёт быть множеством людей с разными степенями ответственности, страха, соучастия, несогласия, принуждения, невезения и беспомощности. Он превращается в сплошное «они»: они все знали, они все поддерживали, они все радовались, они все молчали, они все воспитаны так, они все поймут только силу.

Слово «все» в военное время вообще становится одним из самых опасных слов. Оно снимает необходимость различать, а различение на войне и есть последняя тонкая перегородка между обороной и коллективным наказанием.

Параллельно включается фундаментальная ошибка атрибуции. Свои жестокие действия объясняются ситуацией: нас вынудили, иначе нельзя, это трагическая необходимость, мы защищаемся, это цена войны. Чужие жестокие действия объясняются сущностью: они такие, у них такая культура, такая идеология, такая ненависть, такая природа. Наши ошибки трагичны, их ошибки разоблачают суть; наши преступления, если они признаются, исключения, а их преступления, даже когда их совершают конкретные люди, слишком легко превращаются в доказательство коллективной порочности.

Потом появляется ложная дилемма. Либо мы идём до конца, либо нас уничтожат. Либо поддерживаем всё, что делает армия и правительство, либо помогаем врагу. Либо полная победа, либо капитуляция. Либо безопасность, либо гуманистические иллюзии. В такой рамке исчезает возможность взрослой позиции, где человек может одновременно поддерживать право страны на самооборону, требовать освобождения заложников, уважать солдат, скорбеть по своим, ужасаться террору, критиковать правительство, требовать расследований и не соглашаться с превращением чужих гражданских в расходный материал истории.

Но война не любит такие длинные предложения. Ей удобнее лозунг.

Эмпатия, которая не выдерживает всего.

Есть ещё одна вещь, о которой редко говорят честно: человеческая эмпатия не бесконечна. Она не работает как международный фонд, который может ежедневно распределять сострадание по всем пострадавшим в равной пропорции. Когда вокруг слишком много боли, психика начинает экономить.

Сначала человек говорит себе, что сейчас он должен думать о своих, и это естественно. Потом он начинает чувствовать, что не может каждый день переживать ещё и за чужих, и это тоже понятно. Но затем появляется следующий, куда более опасный переход: в конце концов, они сами допустили, сами поддержали, сами молчали. Этот переход не всегда заметен, не всегда злонамерен и совсем не всегда начинается с ненависти, но именно он постепенно превращает психическую защиту в моральную позицию.

В терапии людей с травмой особенно хорошо видно, что сужение эмпатии часто начинается не с жестокости, а с перегрузки. Человек уже не может вместить ещё одну чужую боль, потому что собственная боль и боль своей группы заняли всё внутреннее пространство. Он не обязательно хочет быть бесчеловечным. Он просто больше не хочет чувствовать.

И это очень важное различие. Снаружи такая реакция может выглядеть как холодность или даже бесчеловечность, но внутри часто лежит истощение. Когда человек говорит: «я не могу думать об их детях, я думаю о наших», в этой фразе может быть не только идеология, но и психическая защита от распада. Однако именно здесь проходит тонкая граница: понять защитный механизм не значит сделать его моральной нормой.

Психотерапия вообще часто учит неудобной двойственности. Можно понимать, почему человек ожесточился, и при этом не романтизировать его ожесточение. Можно понимать, почему ему легче ненавидеть, чем горевать, и при этом не превращать ненависть в доказательство трезвости. Можно видеть, что за политической жёсткостью иногда стоит травма, и всё равно задавать вопрос: помогает ли эта жёсткость жить, думать и оставаться человеком, или она просто продолжает войну внутри самого человека?

Так сострадание начинает казаться ресурсом с нулевой суммой: если я признаю боль чужих, я как будто уменьшу боль наших. Хотя в действительности зрелая моральная позиция не работает по этой бухгалтерии. Можно признавать уникальность своей травмы и при этом не отменять чужую человеческую реальность. Но война всеми силами убеждает человека в обратном.

Ещё один способ психики выдерживать ужас, это идентификация с силой. Когда человек долго чувствовал беспомощность, унижение, страх и зависимость от обстоятельств, ему почти физически хочется оказаться на стороне мощи: на стороне армии, авиации, спецслужб, железного ответа, человека с жёстким лицом, который обещает, что теперь они будут бояться нас.

В этом есть понятная человеческая потребность больше не быть жертвой. Но там, где желание перестать быть жертвой превращается в удовольствие от чужой беспомощности, начинается уже не защита, а моральное повреждение.

Есть и моральное лицензирование через травму. Самая опасная его формула звучит почти безупречно с точки зрения чувства: после того, что сделали с нами, мы имеем право. Внутри этой фразы много настоящего: настоящая боль, настоящий гнев, настоящий ужас, настоящая потребность в безопасности. Но в ней есть и яд, потому что травма объясняет ярость, но не может отменять ограничения; она объясняет желание наказания, но не делает коллективное наказание справедливым; она объясняет страх перед повторением, но не превращает всякого чужого гражданского в законную мишень для нашего отчаяния.

Когда справедливая война начинает портиться.

Справедливая война редко становится менее справедливой за один день. Обычно она портится постепенно, так, что каждый отдельный шаг ещё можно объяснить, но вся траектория уже начинает вести в другое место.

Сначала цель ясна и почти не вызывает вопросов: защитить граждан, остановить нападение, вернуть похищенных, уничтожить непосредственную угрозу. Затем цель расширяется: нужно изменить реальность, нужно переписать правила, нужно сделать так, чтобы они никогда больше не смогли. Потом цель становится ещё более туманной: обеспечить безопасность на поколения, добиться окончательной победы, устранить саму возможность угрозы.

И вот здесь возникает ловушка. Чем грандиознее и абстрактнее цель, тем труднее понять, когда война должна закончиться. Освобождение конкретных людей можно проверить, прекращение конкретных обстрелов можно обсуждать, разрушение конкретной военной инфраструктуры можно оценивать, а вот «окончательная безопасность» является горизонтом, который отодвигается каждый раз, когда к нему приближаются. В реальном мире окончательной безопасности не бывает, а значит, война, объявленная ради окончательной безопасности, рискует стать бесконечной.

Следующий шаг, политическая подмена. Власть начинает говорить не только от имени государства, но и от имени боли. Она как будто присваивает травму общества и превращает её в бронежилет для собственных решений. Кто критикует стратегию, тот не уважает погибших; кто требует расследований, тот бьёт в спину армии; кто говорит о гражданских потерях другой стороны, тот забыл о наших жертвах; кто сомневается в целях войны, тот играет на руку врагу.

Так забота о стране постепенно подменяется лояльностью к текущей линии правительства. А лояльность к текущей линии правительства подаётся как единственно возможная форма патриотизма.

В этот момент даже справедливая оборона может стать политическим ресурсом. Страх перестаёт быть только реакцией общества, он становится инструментом управления. Война начинает защищать не только граждан, но и власть от вопросов, выборов, расследований, ответственности, сменяемости, нормальной политической конкуренции. Чем дольше длится война, тем удобнее становится фраза «сейчас не время», потому что в неё можно положить почти всё: не время спрашивать, не время критиковать, не время менять лидеров, не время разбираться, кто ошибся, не время говорить о цене, не время жалеть чужих.

Но если всё время не время, то когда именно наступит время быть свободным обществом?

Несправедливая война: когда моральная пустота требует декораций.

Теперь важно сравнить это с войной другого типа, с войной, у которой изначально нет честного морального основания, но есть огромная государственная машина, умеющая производить лозунги, страх, героические декорации и словарь, в котором нападение называется защитой, вторжение освобождением, оккупация восстановлением исторической справедливости, а чужая разрушенная жизнь, к сожалению, неизбежными издержками большой миссии.

Если даже справедливая война способна деформировать людей, то несправедливая делает это быстрее и грязнее. И я бы сказал - страшнее! Потому что справедливая война, при всех своих рисках, опирается хотя бы на реальное ядро: на нас напали, мы защищаемся, мы хотим вернуть своих, мы хотим остановить угрозу. Это ядро не защищает от ожесточения, но оно существует.

В несправедливой войне такого ядра нет, поэтому его приходится имитировать. И чем слабее основание, тем громче должны звучать слова о священной миссии; чем очевиднее агрессия, тем гуще становится туман; чем проще главный вопрос, что наши войска делают на чужой земле, тем сложнее становятся телевизионные ответы.

Обществу в такой войне приходится не просто терпеть страх и потери. Ему приходится жить внутри лжи, которую нужно ежедневно обслуживать: иногда активно, когда человек сам кричит нужные фразы; иногда пассивно, когда он молчит; иногда с усталой осторожностью, когда он говорит «не всё так однозначно»; иногда с показным цинизмом, где «все так делают»; иногда с бытовым самосохранением, где «у меня семья, работа, ипотека, я не хочу проблем»; иногда с той особой формой морального самоуспокоения, когда человек вроде бы ничего не поддерживает, но и ничего не осуждает, потому что осуждение потребовало бы признать собственное бессилие или собственное соучастие.

С несправедливыми войнами, которые приходится называть осторожно, ситуация психологически другая. Там тоже есть травмированные люди, тоже есть страх, тоже есть семьи, потери, тревога, мобилизация, разорванные судьбы. Но моральная атмосфера устроена иначе, потому что обществу приходится обслуживать не только боль, но и ложь.

Если в справедливой оборонительной войне человек может быть психологически деформирован реальной угрозой, то в несправедливой войне к страху добавляется ещё один токсичный слой: необходимость постоянно переименовывать происходящее. Нельзя прямо сказать, что происходит; нельзя прямо спросить, зачем; нельзя прямо назвать чужую землю чужой, чужой город чужим, чужую смерть человеческой, а собственное молчание молчанием. И это создаёт не просто тревогу, а хроническое расщепление.

Психотерапевтически это можно описать почти как жизнь в двойной реальности. Одна часть человека что-то чувствует, видит, понимает, иногда даже стыдится, а другая часть срочно объясняет, почему не надо туда смотреть. В справедливой войне психика может сужаться от боли. В несправедливой войне она часто расщепляется от необходимости не знать то, что она в каком-то смысле уже знает.

В справедливой войне общество может ожесточаться от боли. В несправедливой войне оно часто гниёт от необходимости не видеть очевидного.

Почему усталость там приходит быстрее.

Усталость в справедливой войне страшна, но она может быть соединена со смыслом. Люди устают от мобилизации, похорон, сирен, экономического давления, неизвестности, страха за близких, но у них остаётся внутренний ответ: мы защищаем дом. Этот ответ не решает всех моральных проблем, но он удерживает психику от полного распада.

В несправедливой войне усталость имеет другой вкус. Она не только физическая и эмоциональная, она моральная. Человек устаёт не просто от плохих новостей, он устаёт от необходимости жить в кривой конструкции, где всё очевидное надо переименовывать.

Приходится делать вид, что страна не нападала, хотя её войска почему-то оказались на чужой земле; что она никого не оккупирует, хотя чужие города начинают объявляться её собственными; что она спасает людей, хотя эти люди почему-то бегут от спасителей; что она борется со злом, хотя зло приходится искать всё дальше, потому что оно никак не заканчивается; что она несёт мир, хотя после неё остаются руины; что она достаточно сильна для исторической миссии, но почему-то настолько хрупка, что за слова, плакаты и вопросы нужно наказывать собственных граждан.

Такое раздвоение требует огромной психической энергии, и люди начинают искать способы не сойти с ума.

Один способ, фанатизм. Фанатику легче, потому что у него нет необходимости каждый день заново удерживать сложность. Все факты уже заранее распределены по правильным полкам: если наши ударили, значит, было надо; если чужие погибли, значит, сами виноваты; если кто-то сомневается, значит, предатель; если мир осуждает, значит, боится нашего величия.

Другой способ, цинизм. Он выглядит умнее фанатизма, но часто служит той же цели: избежать морального выбора. «Все врут», «все империи так делают», «маленьких всегда давят», «история пишется победителями», «геополитика не для нежных». Циник как будто поднимается над наивными моралистами, но на практике очень часто оказывается просто человеком, который нашёл элегантный способ не мешать сильному.

Третий способ, диссоциация. Люди продолжают жить, работать, покупать продукты, обсуждать ремонт, смотреть сериалы, ругаться из-за цен, планировать отпуск, поздравлять детей с экзаменами, а где-то в соседнем отсеке сознания лежит то, что делается от имени их страны. Отсек закрыт не потому, что человек обязательно одобряет происходящее, а потому, что если открыть дверь, привычная жизнь может стать невыносимой.

Четвёртый способ, агрессия против сомневающихся. Это особенно характерно для обществ, где внутренняя правда слишком опасна. Тот, кто задаёт вопрос вслух, становится раздражителем не только для власти, но и для обычного человека, который с трудом удерживает своё «я ничего не знаю», «я вне политики», «там разберутся», «не нам судить». Сомневающийся мешает спокойно не думать, поэтому его хочется пристыдить, выгнать, уволить, объявить чужим, заставить замолчать.

Так несправедливая война быстро создаёт атмосферу, в которой доносительность кажется патриотизмом, трусость осторожностью, равнодушие мудростью и т.д

Вторая война: против собственного населения.

У несправедливой войны почти всегда есть два фронта. Первый направлен наружу, против другой страны, её городов, людей, памяти, права на самостоятельность. Второй направлен внутрь, против собственного общества, потому что нормальный человек не так уж легко соглашается с разрушением чужой жизни, если ему оставить язык, факты и право задавать вопросы.

Поэтому власть начинает воевать со словами. Нельзя называть войну войной, вторжение вторжением, оккупацию оккупацией; нельзя слишком подробно считать погибших, нельзя задавать слишком простой вопрос, нельзя жалеть не тех, нельзя сомневаться в том месте, где от тебя ждут гордости.

Запрет слов кажется юридической мерой, но на самом деле это глубокая психологическая операция. Когда слово становится опасным, мысль тоже начинает прятаться. Сначала человек редактирует публичную речь, потом разговоры с коллегами, потом семейные переписки, потом собственные формулировки, а затем и саму способность думать прямо.

Он уже не говорит «я боюсь», а говорит «я осторожный»; не говорит «я не хочу знать», а говорит «правды всё равно нет»; не говорит «мне стыдно», а говорит «там всё сложно»; не говорит «я выбираю молчание», а говорит «маленький человек ничего не решает». Так появляется общество с хроническим моральным вывихом, которое продолжает функционировать: ходят автобусы, открываются магазины, дети сдают экзамены, врачи принимают пациентов, семьи спорят о бытовом, люди выбирают плитку в ванную и обсуждают скидки на технику, но где-то внутри этого нормального быта существует огромная неназванная зона, которую все чувствуют и почти никто не решается трогать.

В этом смысле несправедливая война разрушает не только тех, против кого она ведётся. Их она разрушает прямо, телесно, страшно, очевидно. Но собственное общество она разрушает иначе: через ложь, страх, привычку к раздвоению, через утрату доверия к словам и через постепенное привыкание к тому, что совесть должна говорить тише телевизора.

Моральная атмосфера: тяжёлая и гнилая.

В справедливой войне моральная атмосфера может быть злой, травмированной, нетерпимой, но в ней всё ещё возможен честный внутренний конфликт. Одни говорят, что надо продолжать, другие говорят, что надо договариваться; одни требуют победы, другие требуют вернуть заложников любой ценой; одни считают внешнюю критику лицемерной, другие предупреждают, что нельзя закрывать глаза на страдания гражданских другой стороны. Это болезненный, иногда яростный, но всё же живой спор.

В несправедливой войне сам честный спор становится угрозой, потому что он слишком быстро приводит к главному вопросу: зачем мы вообще это начали?

Поэтому в такой войне опасны не только оппозиционеры. Опасны матери погибших, если они спрашивают, за что умерли их сыновья; опасны журналисты, если они возвращают событиям нормальные слова; опасны учителя, если они не хотят превращать уроки в ритуал лояльности; опасны врачи, если они видят в чужих раненых людей; опасны артисты, если отказываются радоваться строем; опасны юристы, если напоминают, что закон не должен быть приложением к приказу. Опасен даже человек с пустым листом бумаги, потому что в стране, где все понимают, что нельзя говорить, пустота тоже становится высказыванием.

Именно поэтому моральная атмосфера несправедливой войны портится быстрее. Она требует от людей не просто быть жёсткими к врагу, а быть нечестными с собой. Справедливая война искушает человека ожесточением, тогда как несправедливая война требует от него соучастия в подмене реальности.

Дрейф общества

Общественное мнение во время войны редко остаётся неподвижным. В начале почти всегда возникает всплеск сплочения. Люди хотят верить, что руководство знает, что делает, армия справится, жертвы не напрасны, враг будет остановлен, а прежний мир, пусть и изменённый, однажды вернётся. Это нормальная человеческая реакция на катастрофу: когда земля уходит из-под ног, человек ищет хоть какую-то вертикаль.

В справедливой войне этот всплеск может держаться долго, особенно если угроза остаётся очевидной. Но затем, если война затягивается, общество начинает расслаиваться. Одни требуют идти дальше, потому что остановка кажется им предательством погибших; другие требуют сделки, потому что живые важнее символической победы; третьи устали и хотят хотя бы паузы; четвёртые начинают подозревать, что власть использует войну для собственного выживания; пятые, наоборот, обвиняют всех сомневающихся в слабости и моральной капитуляции.

В несправедливой войне дрейф иной. Там тоже может быть начальная мобилизация, особенно если пропаганда заранее вырастила образ врага, но со временем горячая поддержка часто превращается не в честное раскаяние, а в вязкую смесь усталости, страха, апатии и бытового приспособления. Люди всё реже говорят «мы правы», но далеко не всегда начинают говорить «мы неправы». Чаще они говорят: «когда уже это закончится».

Это важное различие. Фраза «это преступление» возвращает человеку моральную субъектность, тогда как фраза «когда уже всё закончится» может быть всего лишь просьбой выключить раздражающий звук, не задавая вопроса, кто включил эту машину и почему она продолжает работать.

Именно поэтому усталость общества от несправедливой войны не всегда становится началом сопротивления. Иногда она становится началом ещё более глубокого равнодушия.

Как правители превращают страх в инструмент.

Любая война даёт правителю опасное преимущество, даже если она началась справедливо. Он получает доступ к самым сильным чувствам общества: страху, гневу, горю, желанию защиты, ненависти к врагу, памяти о погибших. И если у него есть политический инстинкт, но мало нравственных ограничений, он довольно быстро понимает, что этими чувствами можно не только защищать страну, но и защищать себя.

Можно сказать, что сейчас не время для критики, что расследования будут потом, что выборы подождут, что протесты помогают врагу, что независимые суды, свободная пресса, правозащитники и неудобные эксперты являются роскошью мирного времени. Можно сказать, что всякий, кто спорит с правителем, спорит не с правителем, а с солдатами, погибшими, заложниками, исторической памятью и самой страной.

Травмированное общество может принять эту подмену не потому, что оно глупое, а потому что ему страшно. Оно хочет, чтобы кто-то говорил уверенно. Оно хочет верить, что за жестокостью есть план, что у боли есть смысл, что власть окажется сильнее хаоса. И именно в этот момент оно особенно уязвимо перед теми, кто умеет говорить языком судьбы, угрозы и вечной борьбы.

В несправедливой войне этот механизм становится ещё грубее. Власть использует внешнего врага как универсальный растворитель, в который можно бросить коррупцию, бедность, провалы управления, деградацию институтов, смерть мобилизованных, бегство молодых, разрушение образования, нищету регионов, страх будущего. Всё объясняется врагом, всё оправдывается врагом, всё откладывается до победы, которая всё время отодвигается.

Так война становится не только внешней политикой, но и внутренним способом удержания страны в состоянии управляемой тревоги.

Красные флажки

У войны есть признаки нравственного дрейфа, которые общество часто замечает слишком поздно, потому что каждый из них по отдельности ещё можно объяснить обстоятельствами, усталостью, военной необходимостью, плохой коммуникацией или особенностями момента. Но вместе они образуют уже не набор случайных перегибов, а довольно узнаваемый рисунок: война начинает портить общество сильнее, чем оно готово признать.

Один из таких признаков появляется тогда, когда гражданские жертвы другой стороны начинают обсуждаться прежде всего как информационная проблема, репутационный риск или материал для спора о цифрах, а не как человеческая трагедия, даже если в этих цифрах действительно есть неясности, даже если противник манипулирует данными, даже если информационная война существует. Другой признак становится заметен, когда слово «безопасность» превращается в универсальное оправдание, которое уже не требует проверки эффективности, соразмерности и конечной цели, потому что сама ссылка на безопасность начинает работать как печать, закрывающая обсуждение.

Особенно тревожно, когда цели войны становятся всё более туманными, а критерии её завершения всё менее проверяемыми; когда сострадание к чужим детям допускается только после обязательного вступления «сначала я, конечно, осуждаю их сторону»; когда люди начинают испытывать не только облегчение от нейтрализации угрозы, но и удовольствие от унижения врага; когда критика правительства приравнивается к предательству страны, а всякая внешняя критика автоматически объявляется ненавистью, хотя часть этой критики действительно может быть лицемерной, недобросовестной или враждебной. Самый же опасный момент наступает тогда, когда общество перестаёт различать боевика, гражданского, ребёнка, заложника, жителя, оппонента, журналиста, гуманитарного работника и просто человека, которому не повезло оказаться в неправильном месте, потому что в таком неразличении война получает уже не военную, а почти метафизическую власть над восприятием.

Для несправедливой войны эти признаки проще и страшнее, потому что там сама реальность с самого начала требует переименования. Если войну нельзя назвать обычным словом, если за вопрос «зачем?» можно лишиться работы, свободы или будущего, если погибших прячут, а не оплакивают, если матерей учат гордиться вместо того, чтобы дать им право кричать, если чужие города называют освобождёнными, хотя туда приходят с танками, а величие страны всё чаще измеряется количеством людей, которых можно заставить молчать, то перед нами уже не просто военная мобилизация, а глубокая поломка морального языка.

Именно язык ломается одним из первых, хотя кажется, что сначала ломаются границы, дома, судьбы и тела. Но когда общество соглашается на неправильные слова, оно постепенно соглашается и на неправильные чувства, потому что невозможно долго называть разрушение освобождением, страх мудростью, молчание ответственностью, а жестокость исторической необходимостью и при этом сохранить прежнюю способность видеть вещи прямо.

Что остаётся человеку?

Наверное, именно профессиональная работа с травмой и заставляет меня быть осторожным с любыми простыми формулами. Я не могу сказать травмированному человеку: «просто будь гуманнее», потому что знаю, как дёшево и жестоко это может звучать, когда у него внутри до сих пор воет сирена. Но я также не могу сказать: «раз тебе больно, значит, всё, что рождается из этой боли, справедливо». Это было бы уже не сочувствие, а капитуляция перед травмой.

Травма заслуживает признания. Страх заслуживает уважительного отношения. Ярость после нападения может быть понятной. Но ни травма, ни страх, ни ярость не должны становиться единственным редактором морали. Если общество отдаёт им это право полностью, оно может однажды обнаружить, что защищало себя от врага, но постепенно позволило войне поселиться в собственном языке, в собственной эмпатии и в собственной способности отличать защиту от мести.

Самая трудная позиция во время войны, это не «наши всегда правы» и не «все одинаково виноваты». Обе позиции слишком удобны, потому что избавляют от необходимости различать.

Труднее сказать, что нападение и оборона не равны, что террор и защита от террора не равны, что агрессия должна быть названа агрессией, что страна имеет право защищать своих граждан, что люди имеют право бояться, злиться, требовать безопасности и хотеть, чтобы виновные были остановлены; и одновременно признать, что страх не делает любую жестокость мудростью, что травма не отменяет моральных ограничений, что правительство не становится священным только потому, что страна переживает боль, что чужие гражданские не превращаются в декорации к нашей истории, а несправедливая война не становится справедливой от количества флагов, песен, лозунгов, уроков мужества и телевизионных лиц.

Справедливая война опасна тем, что даёт людям слишком сильное чувство правоты. Несправедливая опасна тем, что лишает людей возможности честно признать неправоту. В первом случае общество может сказать: мы правы, значит, нам можно больше. Во втором случае оно вынуждено говорить: мы правы, потому что иначе придётся признать нечто настолько тяжёлое, что привычная жизнь может треснуть.

Там, где есть справедливая боль, возникает риск морального абсолютизма. Там, где есть несправедливая агрессия, возникает риск морального распада.

И это разные вещи. Их нельзя смешивать. Жертва нападения и нападающий не находятся в одной этической позиции. Но это не значит, что жертва нападения защищена от ожесточения, а граждане страны-агрессора освобождены от вопроса, что именно они поддержали, чего предпочли не знать и где назвали осторожностью то, что однажды может оказаться соучастием.

Для меня как для психотерапевта здесь, возможно, и находится главная мысль. Война заканчивается не только тогда, когда замолкает оружие. Иногда она ещё долго продолжается в людях: в их телах, снах, семейных разговорах, политических рефлексах, в готовности видеть угрозу там, где уже нужен вопрос, и в неспособности пожалеть того, кого слишком долго учили воспринимать только как часть враждебной массы.

И если справедливая война всё-таки необходима, то, может быть, одна из задач зрелого общества состоит в том, чтобы защищаться так, чтобы потом было кому возвращаться к миру. Не только физически, но и психически, нравственно, человечески.

Война почти всегда требует от человека выбрать сторону и перестать думать. Но, возможно, именно здесь и проходит последняя граница человеческого достоинства: выбрать сторону, не отдавая ей свою совесть целиком.

Потому что настоящая верность своей стране не всегда состоит в том, чтобы оправдывать всё, что она делает. Иногда она состоит в том, чтобы не позволить страху, мести, лжи и людям, которым война слишком удобна, окончательно украсть у страны её человеческое лицо.

Справедливая война может начаться как защита жизни, но со временем начать разъедать способность видеть чужую жизнь.

Несправедливая война начинается с разрушения чужой жизни и очень быстро требует разрушить правду внутри собственной страны.

И если здесь есть общий урок, он, наверное, звучит так: война проверяет не только армии, правительства и границы. Она проверяет язык, эмпатию, способность сомневаться, способность не путать боль с правотой, а правоту с разрешением на всё.

И это испытание, в котором даже правые могут начать проигрывать самим себе.

На что я опирался.

Различение права на самооборону и правил ведения войны
Для статьи важна рамка, в которой справедливость причины войны не отменяет вопроса о том, как именно эта война ведётся: что происходит с гражданскими, насколько цели остаются конкретными, где проходит граница между защитой, местью и политическим использованием страха. Источник: ICRC о различии jus ad bellum и jus in bello. (ICRC)
Albert Bandura: моральное отключение
Работа Bandura помогает понять, как люди и общества начинают оправдывать жестокость через «санитарный» язык, размывание ответственности, выгодное сравнение, обвинение жертв и дегуманизацию. Это одна из главных психологических рамок для темы войны. Источник: Moral Disengagement in the Perpetration of Inhumanities, 1999. (antoniocasella.eu)
Daniel Bar-Tal: психология осаждённой крепости
Bar-Tal особенно важен для израильского контекста: его работы описывают, как реальная длительная угроза может превращаться в устойчивую коллективную оптику, где страх, недоверие и ощущение враждебного окружения становятся частью общественного мышления. Источник: Siege Mentality in Israel. (Tel Aviv University)
Tversky и Kahneman: когнитивные искажения в условиях неопределённости
Эта работа нужна для объяснения эвристики доступности и других искажений: чем ярче, страшнее и ближе травматическое событие, тем сильнее оно начинает определять восприятие угрозы, даже когда реальность сложнее одного страшного образа. Источник: Judgment under Uncertainty: Heuristics and Biases, Science, 1974. (PubMed)
Клиническая рамка ПТСР
Для личной и психотерапевтической части статьи важна доказательная рамка понимания посттравматического стрессового расстройства: гипервозбуждение, нарушения сна, раздражительность, избегание, чувство постоянной угрозы, трудности концентрации и регуляции эмоций. Источник: NICE Guideline NG116, Post-traumatic stress disorder. (nice.org.uk)

Мой личный канал в ТГ - https://t.me/kislersworld

Канал "Доктор Кислер о зависимостях" - https://t.me/doctorkisler

Когда теория становится анестезией.

2026-05-25T21:56:36.147Z

Иногда человек не защищает репрессию прямо. Он не говорит: «Так и надо», «пусть боятся», «государство всегда право», «сильный имеет право давить слабого». Это было бы слишком грубо, слишком некрасиво, слишком трудно совместить с образом умного, гуманного, рефлексирующего человека.

Вместо этого появляется другое движение мысли: репрессия начинает объясняться.

Не оправдываться, нет. Именно объясняться. Аккуратно, сложно, культурологически, социологически, философски. Вместо простой картины, где сильный наказывает слабого несоразмерно и демонстративно, возникает тонкая конструкция: культурные паттерны, моральные режимы, символические угрозы, новые формы чувствительности, институциональное оформление травмы, социальный маятник, ролевые модели, профилактика будущей эскалации.

И всё это может быть интеллектуально интересно. Проблема начинается в тот момент, когда объяснение перестаёт прояснять реальность и начинает обезболивать её.

Потому что иногда сложная теория становится не инструментом анализа, а способом не назвать насилие насилием.

В социальной психологии есть близкая к этому рамка, теория оправдания системы. Её смысл в том, что люди могут быть мотивированы воспринимать существующий социальный порядок как более справедливый, легитимный и разумный, чем он есть на самом деле. Причём это не обязательно цинизм и не обязательно сознательная ложь. Системооправдывающие убеждения могут выполнять паллиативную функцию: снижать тревогу, вину, дискомфорт, неопределённость и болезненное ощущение хаоса. Проще говоря, человеку становится легче жить, если он верит, что происходящее не случайно, не произвольно и не настолько несправедливо, как выглядит.

Это очень важный момент. Оправдание системы часто не выглядит как любовь к системе. Оно может выглядеть как зрелость, реализм, политическая трезвость, «понимание сложности», нежелание «упрощать». Но за этим иногда стоит простая психологическая потребность: если признать, что система действует грубо и несправедливо, придётся пережить беспомощность, злость, страх и стыд за собственное бессилие. А если сказать, что «это сложный культурный механизм», напряжение снижается.

Было: человека наказали несоразмерно.
Стало: культура формирует такую реакцию.

Было: сильный институт назначил себя пострадавшим.
Стало: мы наблюдаем трансформацию моральных режимов.

Было: власть демонстрирует, что может сделать больно.
Стало: общество вырабатывает превентивную модель реагирования на потенциальную угрозу.

Так репрессивная логика проходит через интеллектуальную переработку и возвращается уже не в форме дубинки, а в форме концепта.

Похожий механизм описывает гипотеза веры в справедливый мир. Людям трудно выдерживать мысль, что плохое может происходить с человеком не потому, что он «сам нарвался», «сам виноват» или «должен был понимать последствия», а потому что мир и социальные системы не всегда справедливы. Вера в справедливый мир может поддерживать ощущение порядка, но одновременно она связана с риском обвинения жертв и рационализации чужого страдания.

В мягкой форме это звучит так:

«Ну он же что-то сделал».
«Надо было думать».
«Система просто предотвращает худшее».
«Сегодня мелочь, завтра будет катастрофа».
«Если не наказать сейчас, потом будет поздно».

Здесь моральный центр смещается. Мы уже не смотрим на конкретный вред, конкретную пропорциональность, конкретную асимметрию власти. Мы смотрим на воображаемую линию будущей эскалации. Сегодня слово, завтра камень, послезавтра оружие, потом хаос. И чем страшнее воображаемое будущее, тем легче оправдать настоящее насилие.

Это не значит, что риски эскалации никогда не надо учитывать. Конечно, надо. Но зрелый анализ отличает оценку риска от наказания за фантазию о будущем преступлении. Иначе право превращается в магическое мышление: мы караем не за то, что произошло, а за то, что нам удалось вообразить.

Ещё одна полезная рамка, моральное отключение, описана Альбертом Бандурой. Он показывал, что люди могут сохранять позитивное представление о себе, одновременно поддерживая или совершая вредные действия, если эти действия когнитивно переупакованы. Например, через моральное оправдание, эвфемистический язык, выгодное сравнение, смещение ответственности, минимизацию последствий или обвинение пострадавшего.

Именно язык здесь имеет огромное значение. Репрессия редко хочет выглядеть репрессией. Она предпочитает выглядеть как профилактика, забота о порядке, защита большинства, восстановление справедливости, борьба с угрозой, ответ на травму, вынужденная мера. Грубая сила любит чистые формулировки. Они отмывают её от слишком очевидной жестокости.

Особенно интересно, что умные люди не обязательно защищены от этого. Более того, высокий уровень интеллекта иногда даёт человеку не иммунитет от рационализации, а более богатый инструментарий для неё. В исследованиях мотивированного рассуждения показано, что люди могут использовать когнитивные способности не только для поиска истины, но и для защиты уже значимых для них политических, моральных или идентичностных позиций.

Это неприятная мысль, но она важна. Умный человек может ошибаться красиво.

Он не скажет: «Сильный прав, потому что он сильный». Он скажет: «Нужно учитывать институциональную динамику символической угрозы».

Он не скажет: «Пусть накажут, чтобы боялись». Он скажет: «Общество через такие кейсы формирует границы допустимого».

Он не скажет: «Жертва сама виновата». Он скажет: «Мы должны анализировать вклад субъекта в производство ситуации».

Все эти фразы могут быть уместны в честном анализе. Но они становятся подозрительными, когда из них исчезает главное: асимметрия власти.

Это, пожалуй, самый важный диагностический признак. Когда перед нами действительно анализ, он удерживает обе стороны: действия человека и действия института, конкретный эпизод и масштаб реакции, возможный риск и реальную пропорциональность наказания. Когда перед нами рационализация, из кадра постепенно исчезает агентность сильной стороны.

Не «система решила наказать».
А «культура оформила реакцию».

Не «власть использовала язык жертвы».
А «так устроен современный режим чувствительности».

Не «сильный субъект присвоил себе статус пострадавшего».
А «мы видим новую моральную конфигурацию».

В этом месте теория становится ширмой. Она не лжёт впрямую, она просто меняет "освещение". Слишком яркий прожектор с конкретного насилия переводится на общий культурный фон. И всем становится немного легче дышать.

Есть ещё один механизм, уже из политической теории, фальсификация предпочтений. Тимур Куран описывал ситуации, когда люди публично выражают не те взгляды, которых придерживаются частно, потому что боятся социальных, карьерных или политических последствий. Это не обязательно полная ложь; иногда человек начинает с осторожности, затем привыкает к собственной публичной версии, а потом частично срастается с ней.

В репрессивной среде это особенно важно. Человек может не хотеть защищать репрессию, но и прямо назвать её не может, не хочет или не готов. Тогда появляется промежуточная позиция: не одобрять, но объяснять; не поддерживать, но усложнять; не спорить с фактом давления, но растворять его в культурной рамке. Это безопаснее, чем прямое несогласие, и психологически легче, чем прямое признание страха.

Но здесь есть этическая ловушка. Чем дольше мы описываем насилие языком отвлечённых моделей, тем меньше слышно тех, на кого оно направлено. Их боль превращается в материал для концепта. Их риск становится примером. Их наказание становится «кейсом». Их бесправие становится иллюстрацией к докладу о культурной трансформации.

И в какой-то момент можно очень умно говорить о жертвенности, не замечая реальную жертву.

Это не означает, что нельзя анализировать культуру жалобы, моральную конкуренцию, виктимную идентичность или злоупотребление статусом пострадавшего. Можно и нужно. Действительно бывает, что роль жертвы становится ресурсом власти, способом закрыть дискуссию, снять с себя ответственность или добиться морального иммунитета. С этим важно работать и в терапии, и в общественной дискуссии.

Но есть принципиальное различие.

Одно дело, когда сравнительно слабый субъект апеллирует к третьим сторонам, чтобы получить защиту или признание.

Другое дело, когда сильная институция надевает на себя костюм пострадавшего, чтобы усилить своё право карать.

Первое можно обсуждать в логике культуры жертвенности. Второе точнее называть иначе: власть, переодетая в уязвимость.

И если мы не различаем эти вещи, мы начинаем совершать опасную подмену. Мы берём язык, созданный для анализа моральных конфликтов в относительно равных или институционально регулируемых средах, и переносим его туда, где одна сторона имеет аппарат принуждения, а другая имеет в лучшем случае голос, адвоката и надежду, что её не раздавят.

В этом месте особенно важна интеллектуальная честность. Не всякая сложность делает анализ глубже. Иногда она просто делает очевидное менее очевидным.

Да, социальная реальность сложна. Да, люди могут манипулировать уязвимостью. Да, статус пострадавшего может превращаться в моральный капитал. Да, общество иногда реагирует на символические обиды чрезмерно. Но ни один из этих тезисов не должен превращаться в способ не видеть простую вещь: если сильный наказывает слабого несоразмерно, демонстративно и с воспитательной целью, то перед нами прежде всего логика принуждения, а не тонкая драма чувствительности.

Можно сказать ещё короче:

иногда человек объясняет репрессию, чтобы её понять;
иногда он объясняет репрессию, чтобы её оправдать;
а иногда он объясняет репрессию, чтобы самому не разрушиться от понимания, что это именно репрессия.

И это, возможно, самый трудный вариант. Потому что здесь нет карикатурного злодея. Есть умный человек, которому страшно жить в мире, где сила может быть грубой, право может быть декоративным, а справедливость не гарантирована. И тогда он строит теорию. Не обязательно плохую. Не обязательно ложную. Просто такую, в которой боль становится чуть менее прямой.

Но этическая задача мышления не только в том, чтобы снижать нашу тревогу. Иногда его задача в обратном: выдержать тревогу, не подменяя реальность удобной схемой.

Потому что в плохие времена особенно легко спутать глубину анализа с глубиной защитного механизма.

Использованные материалы

Jost J. T., Hunyady O. The Psychology of System Justification and the Palliative Function of Ideology – https://journals.sagepub.com/doi/abs/10.1111/j.0963-7214.2005.00377.x

Belief in a Just World: Research Progress Over the Past Decade – https://pmc.ncbi.nlm.nih.gov/articles/PMC11504461/

Bandura A. Moral Disengagement in the Perpetration of Inhumanities – https://journals.sagepub.com/doi/10.1207/s15327957pspr0303_3

Kahan D. M. Ideology, Motivated Reasoning, and Cognitive Reflection – https://www.cambridge.org/core/journals/judgment-and-decision-making/article/ideology-motivated-reasoning-and-cognitive-reflection/F8A6A74C9022363D672B0FD14DD8B89F

Kuran T. Private Truths, Public Lies: The Social Consequences of Preference Falsification – https://www.jstor.org/stable/j.ctvt1sgqt

7 мая 1985 года ЦК КПСС и Совет Министров СССР приняли постановление «О мерах по преодолению пьянства и алкоголизма, искоренению самогоноварения».

2026-05-07T11:20:20.695Z

На вид это был очередной административный документ, по сути — заявление о намерении перевоспитать целую страну. Тон у текста был жёсткий и узнаваемо советский. Ограничивая продажу спиртного, постановление одновременно объявляло войну укладу, привычке, ритуалу, способу терпеть жизнь. В рабочие дни спиртное продавали только с 14 часов, лицам моложе 21 года продавать его запрещалось, торговлю выводили из зон рядом с предприятиями, школами и лечебными учреждениями. Уже на старте было ясно, что речь идёт об одной из самых спорных мер ранней перестройки.

На бумаге всё выглядело почти благородно. Поздний СССР действительно пил тяжело, много и разрушительно. Это было не декоративное морализаторство и не прихоть аппаратчиков на ровном месте: алкогольный вред был огромен, а сама проблема абсолютно реальна. Но как только государство брало в руки живую человеческую проблему, оно почти неизбежно превращало её в объект очередной командно-аппаратной кампании. Так произошло и здесь. Власть исходила из того, что если резко сократить доступ к спиртному, поднять барьеры, добавить пропаганды и дисциплинарного нажима, общество начнёт быстро трезветь не только физически, но и нравственно. Именно в этой уверенности и была заложена будущая неудача.

Главный дефект постановления состоял в том, что оно било по доступу, а не по причинам. Это, если угодно, типичный позднесоветский стиль мышления: увидеть симптом и с воодушевлением обрушиться на него, почти не касаясь среды, которая этот симптом ежедневно производит. В серьёзных демографических и историко-медицинских обзорах того периода диагноз сформулирован почти безжалостно: кампания была «primitive and unrealistic», меры били по публичной доступности алкоголя, а не по причинам злоупотребления, и поэтому их эффект не мог быть долгим (Shkolnikov & Nemtsov, 1997). Это очень точное замечание, причём не только о конкретной кампании, но и обо всей позднесоветской управленческой логике. Государство повело себя так, будто бутылка была причиной, тогда как очень часто она была следствием — следствием серой повседневности, дефицита, скуки, усталости, культурной нормы, коллективного способа разрядки и социальной анестезии.

И всё же здесь важно не впасть в ленивую карикатуру. Кампания не была абсолютно бесплодной. Краткосрочный эффект у неё был, и довольно сильный. По оценкам, обобщённым в работах Немцова и Школьникова, между 1984 и 1987 годами реальное потребление чистого алкоголя в России снизилось с примерно 14 литров на душу населения до уровня около 10–11 литров; официальные государственные продажи упали ещё резче, по разным расчётам почти в три раза. Снижение потребления сопровождалось быстрым падением алкоголь-ассоциированной смертности, и оценки Bhattacharya, Gathmann и Miller (2013) сходятся со статьями Shkolnikov & Nemtsov в том, что в краткосрочной перспективе последствия для смертности были заметными и благоприятными. Именно поэтому эта история так поучительна: даже мера, дающая быстрый санитарный эффект, может провалиться как государственная политика.

Провалилась она прежде всего потому, что была построена на унижении повседневности. Поздний СССР вообще плохо понимал, насколько опасно вторгаться в ритм обычной жизни не через смысл, а через принуждение. Алкоголь в Союзе был не просто товаром. Это был социальный ритуал, язык мужской компании, способ отметить, забыться, выдержать, пережить выходные, разрядить напряжение, а иногда просто не чувствовать слишком много. Когда государство пришло в эту зону с запретами и назиданием, люди восприняли это не как заботу, а как ещё одну форму контроля над тем немногим, что им и так казалось своим. Никакого энтузиазма по поводу целей кампании россияне не проявили; длинные очереди у винно-водочных магазинов стали повседневной картиной, и это очень важный симптом. Когда политика вроде бы про здоровье, а эмоционально воспринимается как унижение, она проигрывает уже в момент запуска.

Вторая причина провала состояла в том, что власть, как это часто бывает, перепутала видимое уменьшение проблемы с её реальным исчезновением. Алкоголь никуда не делся, он начал уходить в обход. В 1985–1987 годах самогоноварение, по оценкам Немцова, выросло в разы, и неучтённое потребление частично компенсировало падение государственных продаж. Люди не перестали пить просто потому, что государство усложнило им покупку: они начали искать другие каналы, другие формы, другие маршруты. Это, пожалуй, одна из самых старых ошибок любой запретительной политики. Если не меняются мотивы и не появляется среда, в которой человеку есть чем заменить прежний способ разрядки, запрет не лечит поведение, а просто выталкивает его в серую зону. Внешне порядок усиливается, фактически растёт подполье.

Третья причина была экономической, и для СССР особенно унизительной. Государство десятилетиями зарабатывало на продаже алкоголя, а затем вдруг решило выступить в роли сурового нравственного реформатора. Такая нравственность всегда шатка, потому что в ней слишком много лицемерия. Хуже того, кампания ударила по производящим регионам и целым секторам, связанным с виноделием. Среднегодовой сбор винограда в России сократился почти вдвое, в Молдавской ССР было уничтожено около 80 тысяч гектаров виноградников. Решение Политбюро описывают как одно из самых спорных в перестроечный период, отмечая сильное общественное возмущение и значительные потери производительности в винодельческих районах юга России, Молдавии и Грузии. Когда государство пытается морально очистить общество ценой удара по собственной экономике и по целым регионам, оно быстро обнаруживает, что ведёт войну не только с привычкой граждан, но и с частью собственного хозяйства.

Четвёртая причина была, пожалуй, самой глубокой. Постановление обращалось к поведению, но почти не обращалось к человеку. В нём нет настоящего интереса к тому, почему люди пьют, что они этим гасят, чем они это могут заменить, как устроена мужская норма, как работают стыд, скука, безнадёжность, дефицит других форм досуга и социальной близости. Там есть дисциплина, контроль, ограничение доступа, аппаратная мобилизация — но нет полноценной работы с мотивацией и средой. Это очень советская слепота. Власть хотела изменить практику, не меняя мира, в котором эта практика становится удобной, привычной и психологически функциональной. Именно поэтому эффект и не мог быть устойчивым. Людей можно на время прижать. Нельзя надолго приказать им перестать компенсировать тем способом, который укоренён в самой ткани их жизни, если взамен не предложено ничего, кроме плаката и дефицита.

В этом месте обычно возникает возражение: но смертность ведь действительно снизилась, значит, кампания всё-таки сработала. Здесь нужен честный ответ. Да, в краткосрочном санитарном смысле она сработала. В долгосрочном социальном и политическом смысле провалилась. Эти два утверждения не противоречат друг другу. Кампания показала, что жёсткое ограничение доступности алкоголя может быстро уменьшить вред. Она же показала, что политика, построенная на приказе, дефиците, моральном нажиме и игнорировании причин, не превращается автоматически в устойчивую реформу. После ослабления кампании потребление снова пошло вверх, и Школьников с Немцовым прямо констатируют, что вслед за её завершением алкогольное потребление и смертность стали расти, а к 1992 году подобрались к уровням 1984 года. То есть проблема не была решена. Её лишь на время придавили сверху, а затем она вернулась с процентами.

Именно поэтому постановление 7 мая 1985 года заслуживает не ностальгии по «сильной руке» и не поверхностного высмеивания, а холодного критического разбора. Это была не просто ошибка стиля. Это была ошибка понимания человека. Власть решила, что общество можно быстро сделать трезвее административным усилием, почти не трогая ту реальность, которую люди годами заливали алкоголем. Что можно сократить бутылку и не заниматься тем, что в эту бутылку налито помимо спирта: тоской, бедностью досуга, коллективной привычкой, мужским кодексом, внутренней пустотой. Что ограничение доступа уже почти равно решению проблемы. А это не так.

Если сформулировать совсем жёстко, антиалкогольное постановление 1985 года не сработало, потому что было не политикой зрелого общественного здоровья, а бюрократическим крестовым походом. Оно хотело не только снизить вред, но и перевоспитать население в командном режиме, а такие вещи почти никогда не дают устойчивого результата. Они дают быстрый внешний эффект, потом вызывают раздражение, обходные практики, утрату доверия и откат. Поздний СССР не умел работать с зависимостью как со сложной человеческой и социальной проблемой. Он умел объявлять борьбу. И в этом, пожалуй, весь смысл той истории: борьбу он действительно объявил, а вот страну так и не понял.

Используемая литература:

1. Shkolnikov V.M., Nemtsov A. The Anti-Alcohol Campaign and Variations in Russian Mortality // Premature Death in the New Independent States. Washington: National Academy Press, 1997. URL: https://www.ncbi.nlm.nih.gov/books/NBK233403/

2. Nemtsov A.V. Estimates of total alcohol consumption in Russia, 1980–1994 // Drug and Alcohol Dependence. 2000. Vol. 58. P. 133–142. Bhattacharya J., Gathmann C., Miller G.

3. The Gorbachev Anti-Alcohol Campaign and Russia's Mortality Crisis // American Economic Journal: Applied Economics. 2013. Vol. 5(2). P. 232–260. DOI: 10.1257/app.5.2.232. URL: https://pmc.ncbi.nlm.nih.gov/articles/PMC3818525/

▶️ Навигация по каналу
▶️ Пройти тест на зависимость
▶️ 4 бесплатных урока для преодоления зависимости

❕Консультация

Доктор Кислер о зависимостях

ДОСТАТОЧНО ХОРОШИЙ РОДИТЕЛЬ.

2026-05-05T20:46:28.816Z

Простой разговор о любви, требовательности и трезвом взгляде на жизнь.

Когда говорят о хорошем родителе, обычно представляют человека, который много любит, защищает и принимает. Это правда, но не вся правда. Любовь, тепло и принятие действительно нужны ребёнку, без них он не вырастает в устойчивого человека. Но и одной любви оказывается недостаточно. Зрелый родитель не только согревает. Он ещё и помогает ребёнку постепенно входить в реальность, выдерживать её, понимать, как устроены люди и события, и отличать собственные страхи и фантазии от того, что есть на самом деле.

Иногда эти две задачи представляют как противоположные. Вроде бы есть тёплые родители, которые любят и принимают, и есть строгие, которые формируют и учат, и между ними как будто нужно выбирать. На самом деле это не так. У зрелого родителя любовь и формирование не противопоставлены друг другу. Это одна и та же забота, просто увиденная с двух сторон. Когда мать спокойно называет ребёнку его состояние, говоря «ты испугался» или «ты разозлился, потому что хотел эту игрушку», она одновременно даёт тепло (я тебя замечаю, ты не один) и помогает ему различать собственные чувства. Когда отец выдерживает истерику двухлетки, не разрушаясь и не унижая стыдом, он одновременно успокаивает («я не сломаюсь от твоей бури») и обучает («бури проходят, тебя не уничтожает то, что ты сейчас чувствуешь»). Это две стороны одного движения.

В психологии есть очень удачный образ для зрелого родителя. Его называют достаточно хорошим. Не идеальным, не безупречным, не педагогически правильным во всём, а именно достаточно хорошим. Эта формулировка важна, потому что она снимает с родителя обязанность быть совершенным и одновременно ставит планку. Достаточно хороший это не как-нибудь, это именно достаточно. Достаточно тепла, чтобы ребёнок чувствовал себя в безопасности. Достаточно надёжности, чтобы он мог опираться. Достаточно постепенно отступающей опеки, чтобы у него возникала собственная сила. Достаточно готовности признать ошибку, чтобы ребёнок видел: взрослые тоже ошибаются, и при этом не разваливаются.

Безопасность нужна не для того, чтобы прятаться

Иногда родители боятся «слишком много любить» ребёнка, как будто из-за этого он вырастет инфантильным и беспомощным. На самом деле всё ровно наоборот. Когда у ребёнка есть надёжный взрослый, к которому в случае чего можно вернуться, он не сидит у этого взрослого на коленях. Он, наоборот, уходит исследовать мир, потому что внутри него поселяется ощущение «я не один, в случае беды есть к кому прийти». Дети, у которых такого ощущения нет, как раз более скованы и тревожны, либо приклеиваются к взрослому, либо избегают близости.

Образ простой. Представьте ребёнка на детской площадке. Если рядом сидит мама, на которую он время от времени оглядывается и встречает её спокойный взгляд, он спокойно бежит исследовать. Если мама раздражена, отвлечена или вообще пропала из поля зрения, ребёнок начинает тянуть её за руку, плакать, прятаться. Что-то подобное происходит у него и внутри, только в гораздо больших масштабах. Безопасность не делает из ребёнка трусишку. Она освобождает его для роста.

Из этой ранней безопасности потом вырастает и взрослая трезвость. Ребёнок, у которого внутри было место для опоры, потом легче переносит трудности, не превращает каждое препятствие в катастрофу, не убегает от сложности. Он чувствует, что мир в целом не враждебен и что он сам имеет в нём право быть.

В разном возрасте нужно разное

Есть одна важная вещь, о которой в популярных текстах часто забывают. Ребёнок не остаётся всё время одним и тем же. То, что нужно младенцу, ничем не похоже на то, что нужно дошкольнику, и тем более на то, что нужно подростку. Поэтому формула «вводить ребёнка в реальность» в разном возрасте выглядит совершенно по-разному.

В первые два года ничего из того, что обычно называют «учить думать», ребёнку недоступно. Зато доступно нечто другое и очень важное. Ребёнок ещё не умеет успокаивать себя сам. Он успокаивается через спокойного взрослого рядом. Если рядом человек, который большую часть времени спокоен, предсказуем и эмоционально доступен, у ребёнка постепенно прорастает способность успокаивать себя самому. Если рядом взрослый, который сам всё время в тревоге, в злости, в отчаянии, ребёнок настраивается на это и привыкает жить в напряжении.

В дошкольном возрасте появляется речь, и с ней огромная возможность называть. Когда взрослый говорит ребёнку «ты сейчас злишься» или «тебе обидно, потому что друг забрал твою машинку», он не просто утешает. Он буквально знакомит ребёнка с собственными чувствами, помогает их различать и обращаться с ними. Эта работа на первый взгляд незаметна, но потом сильно сказывается. Дети, чьи эмоции взрослые называли и принимали, лучше учатся управлять собой, лучше уживаются с другими, лучше переносят неудачи. Дети, чьи эмоции взрослые отвергали, обесценивали или пытались переключить, чаще вырастают в людей, которым во взрослой жизни трудно понять, что они вообще чувствуют, и трудно сказать об этом другим.

К школьному возрасту в дело включается уже более развитое мышление, и появляется возможность обсуждать причины и последствия, чужие точки зрения, то, что в одной и той же ситуации может быть несколько разных правд. Здесь становится уместным помогать ребёнку замечать, что его быстрый автоматический вывод не всегда совпадает с фактами, что одна неудача не перечёркивает его как человека, что не все люди думают про него так, как ему сейчас кажется. Но всё это работает только тогда, когда у ребёнка уже есть базовое доверие к взрослому. Иначе любые попытки «учить думать» он переживает как ещё одно «меня снова не услышали».

В подростковом возрасте родителю особенно важно перенастроить свою позицию. Подростку уже не нужны прямые указания. Ему нужен взрослый, с которым можно спорить, ошибаться, формировать собственное мнение. Не приятель, который во всём соглашается, и не диктатор, который продавливает свою правоту, а кто-то, кто способен выдерживать несогласие, оставаться рядом и при этом не отказываться от собственных ценностей.

Видеть в ребёнке отдельного человека

Если попытаться назвать одно качество, которое сильнее всего отличает зрелое родительство от незрелого, то это, пожалуй, способность видеть в ребёнке отдельного человека со своим внутренним миром.

Простой пример. Ребёнок прибежал домой, бросил рюкзак, плачет, отказывается разговаривать. Незрелая реакция исходит из собственной взрослой логики: «опять истерика», «он специально», «он избалован», «он мной манипулирует». Зрелая реакция начинается с допущения, что у ребёнка сейчас есть какое-то внутреннее состояние, и оно не совпадает с нашим предположением о нём. Именно с этого допущения начинается всякая попытка действительно понять, что произошло. Зрелый родитель не обязан угадать с первого раза. Он обязан помнить, что внутри ребёнка происходит что-то отдельное и достойное внимания.

Противоположность этой способности видна в очень распространённой родительской фразе «ты не злишься, ты просто устал». Внешне она выглядит безобидно, но по своей сути она забирает у ребёнка право на собственное состояние и подменяет его взрослой интерпретацией. Если такие подмены повторяются годами, ребёнок учится не верить своим внутренним сигналам, привыкает опираться на чужие толкования и потом во взрослой жизни плохо понимает, что с ним вообще происходит. Это, кстати, частая почва для тревожных, депрессивных и зависимых проблем у взрослых.

Право взрослого ошибаться

В разговоре о зрелом родительстве легко скатиться в идеализацию. Кажется, будто хороший родитель всегда вовремя называет эмоции, всегда видит ребёнка как отдельного человека, всегда находит точные слова. Это не так, и важно сказать это прямо.

Ни один родитель не настроен идеально в каждый момент. Он устаёт, отвлекается, срывается, иногда говорит резко, иногда не замечает важного. Это нормально и не делает его плохим. Психологи, наблюдавшие тысячи пар матерей и младенцев, давно заметили простую вещь. Здоровые отношения матери и ребёнка не лишены сбоев, в них постоянно случаются маленькие разрывы. Здоровыми такие отношения делает не отсутствие сбоев, а способность к восстановлению. То есть способность вернуться к контакту после того, как что-то пошло не так. Сказать «прости, я погорячилась». Признать «я тогда был неправ». Подойти, обнять, восстановить связь. Не делать вид, что ничего не было, и не наказывать ребёнка за свою же реакцию.

Эта мысль часто пугает родителей. Кажется, что если признать свою ошибку, потеряешь авторитет. На самом деле всё ровно наоборот. Когда взрослый умеет заметить свой промах, назвать его словами и восстановить отношения, ребёнок усваивает один из самых ценных уроков в жизни. Он видит, что взрослый человек способен ошибаться и при этом не разваливаться. Что признание ошибки не унижает, а возвращает близость. Что близость можно восстанавливать, а не только терять. Этот опыт ребёнок потом приносит и в собственную жизнь, и в собственные отношения.

Дети тех родителей, которые никогда не признают своих ошибок и никогда не возвращаются после конфликта, обычно вырастают либо в людей, которые слишком много вины берут на себя, либо в людей, которые в принципе не способны признать неправоту, и оба варианта в зрелом возрасте дорого обходятся.

Чему на самом деле можно научить

Здесь стоит сказать ещё об одном, чтобы не было ложных ожиданий. Иногда, когда говорят «учить ребёнка критически мыслить», за этим стоит неявная надежда, что грамотным воспитанием можно вырастить человека, не подверженного автоматическим выводам, страхам и эмоциональным искажениям. Так не бывает.

Человеческое мышление в принципе не является чисто рациональной машиной. Все люди, и дети, и взрослые, и образованные, и малообразованные, постоянно делают автоматические выводы, верят первому впечатлению, переоценивают яркие случаи и недооценивают скучную статистику, видят то, что подтверждает их картину мира, и не замечают то, что её опровергает. Это не личный недостаток. Так устроено человеческое мышление как таковое.

Что в этом смысле может сделать зрелый родитель? Он не превратит ребёнка в безошибочно мыслящего, такой задачи в принципе не существует. Он может другое. Он может вырастить в нём чувствительность к собственному мышлению. Привычку остановиться и спросить себя: а так ли это на самом деле, или мне сейчас так кажется? Есть ли другое возможное объяснение? Не путаю ли я страх с фактом? Не переношу ли я прошлый опыт на нынешнюю ситуацию автоматически? Эта привычка не появляется из лекций. Она появляется из стиля диалога, в котором сам взрослый так думает и не стесняется этого вслух. Если родитель умеет сказать «я сначала разозлился, а потом понял, что ты имел в виду совсем другое», или «я не уверен, что моя интерпретация верна, расскажи ещё», у ребёнка появляется живой образец того, как может работать собственное мышление, не теряя при этом устойчивости.

И ещё важная мысль. Зрелое мышление не противоположно чувствам, оно опирается на них. Не нужно учить ребёнка думать в ущерб эмоциям. Нужно помочь ему различать свои чувства, давать им место и использовать их как информацию о себе и о мире, а не как окончательный приговор.

Что родитель передаёт незаметно

Есть тема, которую удобнее было бы не трогать, потому что она неприятная. Но без неё разговор о родительстве становится слишком благостным.

Родитель передаёт ребёнку не только то, что говорит и чему сознательно учит. Он передаёт и то, чего сам не сумел переработать в собственной жизни. Свои невыплаканные потери, свои неотпущенные обиды, свои привычные тревоги, свои способы обращаться с собственной злостью или собственным страхом, свою картину мира, которая, возможно, давно не помогает уже и ему самому. Ребёнок усваивает это не по словам, а по атмосфере. Он впитывает интонации, паузы, быстрые реакции, выражения лица, то, на что взрослый сам уже не обращает внимания.

Поэтому в зрелом родительстве рано или поздно появляется неудобный, но честный вопрос к самому себе. Что такого я несу из своего детства, чего не хочу передавать дальше? Что я не разобрал в собственной жизни, и за что теперь рискует расплачиваться мой ребёнок? Этот вопрос многие предпочитают не задавать. Но именно он отличает родителя, который пытается быть зрелым, от родителя, который просто передаёт по эстафете то, что когда-то получил сам.

Ответом на этот вопрос иногда становится разговор с близкими, иногда чтение, иногда длительная психотерапия, иногда лечение собственной депрессии или тревожного расстройства, потому что без этого у взрослого просто не остаётся внутренних ресурсов на чуткое присутствие рядом с ребёнком. Это не вопрос идеального самосовершенствования. Это вопрос заботы о собственном инструменте, потому что главным инструментом родителя в отношениях с ребёнком является он сам.

Готовность взрослого меняться

Есть ещё одна сторона зрелого родительства, о которой говорят реже, чем о любви, тепле и границах, но без которой вся остальная конструкция плохо держится. Зрелый родитель готов меняться сам. Не один раз, не «когда ребёнок маленький», а постоянно, в любом возрасте.

Самое очевидное в этом следующее. Ребёнок меняется очень быстро. Каждые несколько лет рядом с родителем оказывается, по сути, другой человек: уже не младенец, уже не дошкольник, уже не школьник. И родителю приходится перестраиваться вслед за этими изменениями, иначе он начинает обращаться к человеку, которого рядом уже нет. Очень знакомая ситуация: взрослый сын, у которого свои дела, своя семья и свой жизненный опыт, приезжает к матери, а она по-прежнему разговаривает с ним так, словно ему двенадцать лет. Любви в этом разговоре много. А контакта уже нет.

Но это лишь поверхностный слой. Гораздо глубже лежит то, что зрелое родительство требует от взрослого готовности пересматривать свои собственные взгляды, привычки и убеждения. Не один раз в молодости, а на протяжении всей жизни. И в тридцать лет, и в пятьдесят, и в семьдесят. Возраст не освобождает от необходимости думать заново. Часто, наоборот, чем старше человек, тем сильнее в нём искушение закостенеть в собственных установках, потому что они кажутся проверенными временем и подтверждёнными опытом. И тем труднее признать, что что-то стоит пересмотреть. Что мир изменился. Что появились новые знания. Что наши собственные ранние выводы могли быть ошибочными или неполными.

Ребёнок, особенно подросток и тем более взрослый ребёнок, очень тонко чувствует это закостенение в родителе. Он редко формулирует это словами. Чаще он просто отдаляется. Не потому что разлюбил, а потому что рядом оказывается человек, который уже неспособен встретить его как живого, а только как объект давних, устойчивых, не пересматриваемых представлений. С таким родителем можно разговаривать о погоде. О себе становится разговаривать невозможно.

Здесь важно одно уточнение, чтобы не было путаницы. Готовность меняться не значит соглашаться со всем, что приносит ребёнок. Не значит отказываться от своих ценностей под давлением моды, чужих мнений или подросткового протеста. Готовность меняться значит другое. Значит быть готовым честно проверять свои собственные позиции. Признавать, что в каком-то конкретном вопросе я могу ошибаться. Допускать, что мир, в котором живёт мой ребёнок, отличается от того мира, в котором рос я сам, и что многое, что для меня было аксиомой, для него уже не очевидно. Это совсем не то же самое, что сдаться.

Чтобы это не звучало абстрактно, представим простую сцену. Дочери двадцать пять лет, она работает, живёт отдельно, приехала к матери на выходные. За ужином рассказывает, что ходит к психотерапевту уже почти год. Мать, женщина лет шестидесяти, выросшая в убеждении, что «к психологам ходят только сумасшедшие» и «нормальный человек должен справляться сам», слышит это впервые.

Возможны разные реакции. Закостеневший взрослый отвечает примерно так: «Ну зачем тебе это, в наше время никто к этим шарлатанам не ходил, и все жили нормально, ты просто себя накручиваешь, лучше бы делом занялась». В этой реакции на первый взгляд есть логика и даже забота. На самом деле в ней нет ничего, кроме защиты собственной устаревшей картины мира. Дочь после такого разговора ещё долго будет думать, стоит ли вообще говорить с матерью о чём-то важном. Скорее всего, в следующий раз не скажет.

Зрелый взрослый в той же ситуации делает совсем другое. Он, возможно, тоже чувствует внутреннее сопротивление, потому что вырос совсем в другой логике. Но вместо того чтобы это сопротивление сразу выпускать наружу, он останавливается и слушает. И спрашивает: «Расскажи мне, как ты к этому пришла, мне правда хочется понять». А потом, может быть, говорит что-то вроде: «Знаешь, я выросла в другое время, и для меня всё это до сих пор звучит непривычно. Я не буду делать вид, что мне это сразу близко. Но я вижу, что тебе становится легче, и я хочу понять, как это устроено. Расскажи мне». Это и есть готовность меняться в действии. Мать не предала свои корни, не сделала вид, что всю жизнь думала иначе. Но она оставила место для того, что ей пока непонятно, и не закрыла дочь своим прошлым опытом, как крышкой.

Разница между этими двумя матерями не в уровне любви. Любят обе. Разница в том, что одна продолжает жить, думать и пересматривать свои представления, а другая остановилась где-то лет тридцать назад и теперь предлагает дочери жить в её застывшем мире. Первая остаётся живым человеком, к которому хочется приходить. Вторая постепенно превращается в музей собственных убеждений, где можно вежливо постоять, но дышать там трудно.

Возможно, это самое трудное во всей роли достаточно хорошего родителя. Любить и хвалить ребёнка не очень сложно. Учить его и поправлять тоже. А вот менять собственные представления вместе с тем, как растёт он, и продолжать делать это всю жизнь, не опираясь на «у меня уже есть опыт» как на оправдание неподвижности, требует большой внутренней работы. Без этой работы взрослый постепенно превращается просто в старшего человека, который произносит правильные слова, но рядом с которым ребёнку становится тесно. С такой работой он остаётся живым, и рядом с ним ребёнку есть чем дышать.

Тёплый и требовательный одновременно

Если попытаться кратко описать, какой стиль воспитания работает лучше всего, формула получится не сенсационная. Лучше всего работает сочетание тепла и требовательности. То есть родитель, который и тёплый, и одновременно ясно обозначает границы, ожидания и собственные ценности.

Тёплый, но без требований родитель оставляет ребёнка без опор. Ребёнок растёт в ощущении, что его любят, но не очень понимает, чего от него хотят, и ему не на что опереться, кроме собственных желаний. Требовательный, но холодный родитель оставляет ребёнка в постоянной готовности обороняться от собственной семьи. Родитель, который ни тёплый, ни требовательный, оставляет ребёнка просто наедине с собой. И только сочетание тепла и требовательности даёт ту почву, на которой ребёнок растёт устойчиво.

Здесь важно одно уточнение. Требовательность не равна жёсткости, унижению, давлению или контролю. Требовательность вырастает не из этого. Она вырастает из ясной взрослой позиции, которая знает, что для неё важно, и умеет это спокойно отстаивать, не унижая ребёнка. Фраза «я понимаю, что тебе сейчас хочется именно этого, но я не согласен, и вот почему» это и есть требовательность в сочетании с теплом. Фраза «замолчи и делай, как я сказал» это уже совсем другое.

Без готовой формулы

Зрелое родительство не сводится к технике. У него нет инструкции, которую можно было бы один раз выучить и потом применять без поправок на конкретного ребёнка, конкретный возраст, конкретный момент собственной жизни. Это скорее длящаяся попытка, в которой постоянно нужно заново настраиваться, ошибаться, замечать свой сбой и возвращаться. В этом смысле родительство похоже не на ремесло с фиксированными приёмами, а на долгий разговор, в котором каждое слово рождается заново и зависит от того, кто говорит, кто слушает и что между ними сейчас происходит.

Если попытаться кратко сказать, что отличает достаточно хорошего родителя, формула получится не яркой. Это взрослый, который умеет быть рядом так, чтобы ребёнок чувствовал, что его внутренний мир замечен и принимается всерьёз; который не путает любовь с обладанием и оставляет ребёнку право быть отдельным человеком; который выдерживает чужие сильные чувства, не разрушаясь и не наказывая за них; который умеет обозначить границу без унижения; который признаёт собственные ошибки и умеет восстанавливать контакт после ссоры; который относится к собственному прошлому без идеализации и без вытеснения; который остаётся готовым меняться сам, в любом возрасте, и не прячется от этой работы за словами «у меня уже есть опыт»; и который не путает свою непрожитую жизнь с задачами своего ребёнка.

Это много. По сути, это описание зрелой человеческой личности, которая ещё и оказалась в положении взрослого по отношению к младшему. Никто не приходит к этой роли готовым, и ни от кого нельзя ожидать, что он будет в ней безупречен. Но направление, в котором стоит идти, в общем понятно. Не холодное формирование. Не тёплое всепрощение. А что-то третье, тёплое и одновременно ясное, остающееся в движении. Не идеальное, не безошибочное, но настоящее, выдерживающее, способное к возвращению и способное расти вместе с ребёнком. Этого, как показывает многолетний человеческий и клинический опыт, ребёнку обычно вполне хватает, чтобы вырасти в человека, способного думать, чувствовать и жить свою собственную жизнь.

Более научная версия данного материала тут (осторожно, много терминов)

Мой личный канал в ТГ

Доктор Кислер о зависимостях

ДОСТАТОЧНО ХОРОШИЙ РОДИТЕЛЬ.

2026-05-05T20:24:00.144Z

Важно! Более простая (без фамилий и терминов, язык для непрофессионалов) версия статьи тут: Light version

О любви, которая учит выдерживать реальность

О том, каким должен быть родитель, в обыденной речи долго судили через простые противопоставления: тепло или холод, любовь или дисциплина, принятие или формирование. В такой оптике многое схвачено верно, но многое и упущено. Современные данные психологии развития, ни клинические, ни нейробиологические, не подтверждают исходного допущения, будто любовь и формирование являются двумя разными функциями родителя, которые нужно дозированно сочетать. Скорее наоборот: безопасная привязанность не противостоит способности видеть реальность, она и есть та внутренняя площадка, на которой эта способность только и может вырасти.

Говоря об этом, удобно вспомнить выражение Дональда Винникотта о «достаточно хорошей матери». Винникотт был педиатром и психоаналитиком, и его идея, на первый взгляд скромная, оказалась устойчивее многих более громких. Достаточно хороший родитель, по Винникотту, не идеален. Он именно несовершенен, и эта несовершенность работает в пользу ребёнка. В первые недели взрослый почти полностью подстраивается, угадывает, удовлетворяет потребности так, что у младенца возникает чувство почти полного слияния с тем, кто о нём заботится. Затем, по мере взросления, родитель начинает чуть-чуть запаздывать, чуть-чуть не дотягиваться, оставлять небольшие зазоры, где у ребёнка появляется возможность подождать, потерпеть, попробовать самому. Эти зазоры, выдержанные в безопасной общей рамке, и есть точки, в которых у ребёнка вырастает собственная способность переживать реальность, не разваливаясь от неё.

Привязанность и реальность как одна функция

Если присмотреться к логике Винникотта, становится видно, что привычное противопоставление «согревать или формировать» построено на ложной дихотомии. Согревание и формирование, в зрелом исполнении, не разделимы. Когда мать называет ребёнку его собственное состояние, говоря «ты испугался» или «ты разозлился, потому что хотел эту игрушку», она одновременно даёт тепло (я тебя замечаю, ты не один со своим аффектом) и формирует у него способность к различению чувств. Когда отец спокойно выдерживает истерику двухлетки, не разрушаясь, не накрывая её собственной злостью, не унижая стыдом, он одновременно успокаивает (я не сломаюсь от твоей бури) и обучает (бури проходят, тебя не уничтожает то, что ты сейчас чувствуешь). Это одна функция, увиденная с двух сторон.

Теория привязанности Джона Боулби и его последовательницы Мэри Эйнсворт, разрабатываемая с шестидесятых годов прошлого века и подтверждённая впоследствии огромным массивом эмпирических исследований, утверждает примерно то же самое в более точных терминах. Безопасная база, которую формирует чуткий взрослый, не делает ребёнка зависимым и инфантильным, как иногда боятся противники «избыточного тепла». Она делает ровно обратное. Из безопасной базы ребёнок уходит исследовать мир, поскольку у него внутри есть устойчивое ощущение, что в случае неудачи будет к кому вернуться, и это возвращение не будет встречено упрёком, насмешкой или равнодушием. Ребёнок, у которого такой базы нет, в исследовании мира скован, перегружен тревогой, склонен либо к жёсткому избеганию контакта, либо к липкой неуверенной зависимости. Лонгитюдные исследования Алана Шроуфа и его коллег в Миннесотском проекте показывают, что качество ранней привязанности предсказывает не только эмоциональные, но и когнитивные, и социальные исходы спустя десятилетия. То есть способность ребёнка позже мыслить трезво, не убегать от сложности, выдерживать фрустрацию и не катастрофизировать во многом опирается на ту самую раннюю безопасность, которой иногда боятся как «излишней».

Что меняется с возрастом

Слабость многих текстов о родительстве в том, что они говорят о ребёнке так, как будто это одна и та же фигура от рождения до подросткового возраста. На практике задача «вводить в реальность» в разные возрастные периоды выглядит совершенно по-разному, и её содержание задаётся уровнем когнитивного и аффективного созревания.

В первые два года жизни ничего из того, что в обыденной речи называется «учить думать», ребёнку недоступно. Зато доступно и при этом фундаментально важно совсем другое: совместная регуляция. Ребёнок ещё не умеет успокаивать себя сам, его нервная система буквально настраивается через нервную систему взрослого. Если рядом человек, который большую часть времени спокоен, предсказуем, эмоционально доступен и способен к мягкой настройке, у ребёнка постепенно прорастают зачатки собственной саморегуляции. Аллан Шор и Дэниел Сигел подробно описывают, как ранняя со-регуляция формирует префронтальные пути, отвечающие потом за тормозный контроль и переносимость аффекта. Из этого следует довольно неудобный для культуры быстрых решений вывод: научить ребёнка думать раньше, чем его тело научится регулироваться, технически невозможно.

В дошкольном возрасте задача расширяется. Появляется речь, появляется возможность называть состояния, обсуждать происходящее в простых нарративах. Здесь принципиальным становится то, как взрослый реагирует на эмоции ребёнка. Джон Готтман в своих работах о «meta-emotion philosophy» показывает, что родители, которые относятся к детским эмоциям как к поводу для близости и обучения (так называемые emotion coaches), растят детей с лучшей эмоциональной регуляцией, лучшей социальной адаптацией и даже лучшим вниманием в школе, чем родители, которые эмоции отвергают, обесценивают или пытаются переключить. Принципиально то, что коучинг эмоций здесь не лекция, а простое называние состояния, признание права ребёнка на это чувство и помощь сделать следующий шаг.

К школьному возрасту в работу включается уже более развёрнутая когнитивная функция, и появляется возможность обсуждать причины, последствия, чужие точки зрения, смягчать чёрно-белые суждения. Здесь становится уместным то, что в исходной версии текста о родительстве иногда подавалось как универсальный навык: помогать ребёнку замечать, что его автоматический вывод не всегда соответствует фактам, что одна неудача не перечёркивает его как человека, что не все люди думают про него так, как ему сейчас кажется. Но всё это работает только тогда, когда у ребёнка уже есть базовая регуляция и доверие к взрослому. Иначе попытки «учить думать» превращаются в обесценивание чувств, а ребёнок учится главным образом одному: что взрослый снова не услышал.

В подростковом возрасте родителю особенно важно перенастроить позицию. Подростку нужно меньше прямых указаний и больше возможности спорить, ошибаться, формировать собственное суждение в диалоге со взрослым, который не унижается до приятельства, но и не давит из позиции абсолютной правоты. Лоуренс Стейнберг, один из ведущих исследователей подросткового развития, многократно показывал, что лучший прогноз даёт сочетание тёплых отношений и ясно обозначенной взрослой позиции, не отступающей от собственных ценностей под давлением подросткового протеста.

Способность держать в уме внутренний мир другого

Если попытаться назвать одну способность, которая сильнее всего отличает зрелое родительство от незрелого, то это, пожалуй, ментализация. Понятие, разработанное Питером Фонаги и Энтони Бэйтманом и лежащее в основе целой школы психотерапии (mentalization-based treatment), описывает способность удерживать в уме внутренний мир другого человека как отдельный, имеющий свою логику, свои причины и свои основания, а не как простое отражение наших собственных ожиданий.

В родительстве это выглядит так. Ребёнок прибежал, плачет, бросил рюкзак, отказывается разговаривать. Незрелая реакция исходит из взрослой логики: «опять истерика», «он специально», «он избалован», «он мной манипулирует». Зрелая реакция начинается с допущения, что у ребёнка сейчас есть какое-то внутреннее состояние, и оно не совпадает с нашим предположением о нём. С этого допущения начинается всякая попытка действительно понять, что произошло. Ментализирующий родитель не обязан угадать. Он обязан удерживать сам факт, что внутри ребёнка происходит нечто отдельное и достойное внимания.

Противоположность ментализации хорошо видна в очень распространённой родительской фразе вроде «ты не злишься, ты просто устал». Внешне она выглядит безобидно, но по своей структуре она отбирает у ребёнка право на собственное состояние и подменяет его взрослой интерпретацией. Если такие подмены повторяются годами, ребёнок учится не верить своим внутренним сигналам и опираться на чужие толкования, и это в дальнейшем становится характерной почвой для тревожных, депрессивных и зависимых паттернов взрослой жизни.

Несовершенство как ресурс

В разговоре о зрелом родительстве естественным образом возникает риск идеализации. Кажется, будто хороший родитель всегда вовремя называет эмоции, всегда удерживает ментализацию, всегда находит точные слова. Это не так, и важно сказать это прямо.

Эдвард Троник, психолог развития из Бостона, ещё в семидесятых годах поставил эксперимент с «застывшим лицом» (still face): мать на короткое время переставала отвечать ребёнку привычной мимикой и оставалась с пустым выражением. Видеозаписи стали классикой, потому что показывают, как стремительно младенец реагирует на разрыв контакта, теряет регуляцию, потом снова входит в норму, как только мать возвращается. Главная находка Троника, развитая им позже в концепции «mutual regulation» и в так называемой парадигме разрыва и восстановления (rupture and repair), состоит в следующем. Здоровые отношения матери и ребёнка не лишены разрывов, в них постоянно случаются сбои, и здоровыми их делает не отсутствие этих сбоев, а способность к восстановлению. Иначе говоря, важно не то, насколько идеально родитель настроен в каждый момент, а то, насколько надёжно происходит возвращение к контакту после неизбежного промаха.

Из этого вытекает важная клиническая и человеческая мысль. Признание собственной ошибки родителем не подрывает его авторитет, как иногда боятся, и не делает ребёнка циничным. Оно становится для ребёнка одним из самых ценных переживаний, потому что показывает: взрослый человек способен заметить свой сбой, обозначить его словами, восстановить отношения и не разрушиться от того, что был неправ. Ребёнок, выросший в такой логике, во взрослой жизни способен к тому же по отношению к себе и к другим. И наоборот, тот, кто рос рядом с родителем, который никогда не ошибается и никогда не возвращается, обычно уносит во взрослую жизнь либо хроническое самообвинение, либо хроническое отрицание собственных промахов.

Чему на самом деле можно научить

Здесь стоит честно сказать ещё об одном. В популярной версии «учить ребёнка критически мыслить» иногда содержится неявное обещание, будто грамотное воспитание способно сформировать рационального агента, неподверженного автоматическим выводам и эмоциональным искажениям. На уровне доказательной психологии это не так. Когнитивные искажения не являются следствием педагогической запущенности. Они встроены в саму архитектуру человеческого познания и описаны в большом количестве работ Даниэля Канемана, Амоса Тверски, Кита Станович и других. Любая взрослая жизнь, любая профессиональная среда, любое индивидуальное мышление в той или иной степени подвержены эвристикам, систематическим ошибкам, эффектам подтверждения, аффективному искажению восприятия. Это не личный недостаток, это устройство нашего мышления как такового.

Что в этом смысле делает зрелый родитель? Он не лишает ребёнка способности ошибаться. У ребёнка постепенно формируется чувствительность к собственному мышлению, метакогнитивная привычка остановиться и спросить себя: правда ли это или мне сейчас так кажется, есть ли ещё одно возможное объяснение, не путаю ли я страх с фактом, не переношу ли я прошлый опыт на нынешнюю ситуацию автоматически. Эта привычка не возникает из лекций. Она возникает из стиля диалога, в котором взрослый сам так думает и не стесняется этого вслух. Если родитель умеет сказать «я подумал и понял, что был неправ», или «я сначала разозлился, а потом увидел, что ты имел в виду другое», или «я не уверен, что моя интерпретация верна, расскажи ещё», у ребёнка появляется живой образец, как может работать собственное мышление, не теряя при этом устойчивости.

Здесь же уместно сказать о роли эмоций, которой иногда не хватает в текстах о «трезвом взгляде на мир». Зрелое мышление не противоположно чувствам, оно опирается на них. Современные данные нейронаук, в первую очередь работы Антонио Дамасио, давно показали, что чисто рациональное решение, лишённое аффективной разметки, не работает: пациенты с поражениями вентромедиальной префронтальной коры, у которых интеллект сохраняется, но эмоциональная разметка опыта повреждается, плохо принимают повседневные решения именно потому, что им нечем взвешивать значимость. Поэтому учить ребёнка думать не значит уменьшить в нём эмоцию. Это значит помочь ему различать свои чувства, давать им место и использовать их как информацию, а не как приговор.

Своя непрожитая история

Любой текст о родительстве рискует превратиться в проповедь, если в нём нет признания одной неприятной правды. Родитель не транслирует ребёнку только то, что говорит. Он транслирует и то, чего сам не сумел переработать в собственной жизни.

Голландский исследователь Маринус ван Эйцендорн в большой мета-аналитической работе показал, что качество привязанности взрослого, измеряемое прежде всего по когерентности его собственного нарратива о детстве, оказывается одним из самых сильных предикторов того, какой паттерн привязанности сформируется у его ребёнка. Иначе говоря, родитель, способный связно и без эмоциональных провалов рассказать о собственном детстве, с высокой вероятностью даст ребёнку безопасную базу, даже если его собственное детство было трудным. Родитель, у которого детский опыт остался разрозненным, идеализированным или вытесненным, чаще передаёт ребёнку тревожные или дезорганизованные паттерны, не делая этого сознательно.

К этому же кругу относится огромный массив данных, начатый знаменитым исследованием неблагоприятного детского опыта (Adverse Childhood Experiences, ACE) Винсента Фелитти и Роберта Анды в конце девяностых. Связь между накопленным детским неблагополучием и взрослыми проблемами, от депрессии и зависимостей до сердечно-сосудистых заболеваний, оказалась дозозависимой и сохранялась после статистического контроля множества посторонних переменных. Этот корпус исследований не означает, что человек обречён повторить родительский сценарий. Он означает, что уязвимость существует, что она поддаётся адресной работе и что молчаливое игнорирование собственной истории редко проходит для следующего поколения бесследно.

Из этого вытекает не очень удобный, но честный вывод. Зрелое родительство почти неизбежно включает в себя готовность работать со своей собственной историей. Иногда это разговор с близкими, иногда чтение, иногда длительная психотерапия, в отдельных случаях фармакологическое лечение депрессии или тревожного расстройства, без которого внутренних ресурсов на чуткое присутствие у взрослого попросту нет. Это не вопрос идеального самосовершенствования. Это вопрос профессиональной заботы о собственном инструменте, потому что главным инструментом родителя в отношениях с ребёнком является он сам.

Стиль воспитания, который имеет эмпирическую опору

В разговорах о современном родительстве часто всплывает противопоставление «строгости» и «мягкости», обычно в полемическом ключе. С точки зрения накопленных данных это противопоставление не очень информативно. Гораздо лучше работает четырёхчастная типология, предложенная в семидесятых годах Дианой Баумринд и развитая Элинор Маккоби и Джоном Мартином. Стиль воспитания описывается через две независимые оси: уровень тепла и отзывчивости к ребёнку и уровень требовательности и структурированности. Сочетание высокого тепла с высокой требовательностью даёт авторитетный стиль, сочетание низкого тепла с высокой требовательностью даёт авторитарный стиль, высокого тепла с низкой требовательностью даёт попустительский, и низкого тепла с низкой требовательностью даёт пренебрежительный или отстранённый.

За последние сорок лет накоплено большое количество данных, в том числе в работах Лоуренса Стейнберга, показывающих, что именно авторитетный стиль связан с более высокой академической успеваемостью, лучшим психическим здоровьем, более развитой социальной компетентностью и сниженной частотой рискованного поведения у подростков, включая злоупотребление психоактивными веществами. Этот результат сохраняется в разных культурах, хотя в отдельных контекстах конкретные проявления стиля выглядят по-разному.

Эта типология полезна тем, что снимает ложную оппозицию «любовь или дисциплина». Авторитетный родитель и тёплый, и требовательный одновременно. Он не выбирает между этими полюсами, потому что между ними не нужно выбирать. Любовь без структуры оставляет ребёнка без опор, структура без любви оставляет его в постоянной готовности обороняться от собственной семьи. Сочетание даёт почву для устойчивого развития.

Финал без формулы

Зрелое родительство не сводится к технике. У него нет инструкции, которую можно было бы один раз выучить и применять без поправок на конкретного ребёнка, конкретный возраст, конкретный момент собственной жизни. Оно ближе к длящейся попытке, в которой постоянно нужно заново настраиваться, ошибаться, замечать сбой, возвращаться. В этом смысле оно похоже не на ремесло с фиксированными приёмами, а на музыкальное исполнение, в котором партитура задана общими принципами, но звук рождается заново каждый раз и зависит и от инструмента, и от исполнителя, и от слушателя.

Если попытаться кратко сказать, что отличает достаточно хорошего родителя, формула получится не яркой и не афористичной. Это взрослый, который умеет быть рядом так, чтобы ребёнок чувствовал, что его внутренний мир замечен и принимается всерьёз; который не путает любовь с обладанием и оставляет ребёнку право на отдельность; который выдерживает чужие сильные чувства, не разрушаясь и не наказывая за них; который способен выставлять границы без унижения; который признаёт собственные ошибки и умеет восстанавливать контакт после разрыва; который относится к собственному прошлому без идеализации и без вытеснения; и который не путает свою непрожитую жизнь с задачами своего ребёнка.

Это много. Это, по сути, описание зрелой человеческой личности, которая ещё и оказалась в положении взрослого по отношению к младшему. Никто не приходит к этой роли готовым, и ни от кого нельзя ожидать, что он будет в ней безупречен. Но направление, в котором стоит идти, описано в литературе достаточно ясно, и оно не сводится ни к холодному формированию, ни к тёплому всепрощению. Оно ближе к тому, что Винникотт когда-то назвал достаточно хорошим. Не идеальным, не безошибочным, но настоящим, выдерживающим, способным к возвращению. Этого, как показывает шестидесятилетняя традиция исследований, ребёнку обычно вполне хватает, чтобы вырасти в человека, способного думать, чувствовать и жить свою собственную жизнь.

Более простая (без фамилий и терминов, язык для непрофессионалов) версия статьи тут: Light version

Источники

Winnicott, D. W. (1960). The theory of the parent-infant relationship. International Journal of Psycho-Analysis, 41, 585–595. (PubMed)
Ainsworth, M. D. S., Blehar, M. C., Waters, E., & Wall, S. (1978). Patterns of attachment: A psychological study of the strange situation. Lawrence Erlbaum Associates. (PMC)
Sroufe, L. A. (2005). Attachment and development: A prospective, longitudinal study from birth to adulthood. Attachment & Human Development, 7(4), 349–367. doi:10.1080/14616730500365928 (PubMed)
Tronick, E. Z. (1989). Emotions and emotional communication in infants. American Psychologist, 44(2), 112–119. doi:10.1037/0003-066X.44.2.112 (ResearchGate)
van IJzendoorn, M. H. (1995). Adult attachment representations, parental responsiveness, and infant attachment: A meta-analysis on the predictive validity of the Adult Attachment Interview. Psychological Bulletin, 117(3), 387–403. doi:10.1037/0033-2909.117.3.387 (PubMed)
Steinberg, L., Lamborn, S. D., Dornbusch, S. M., & Darling, N. (1992). Impact of parenting practices on adolescent achievement: Authoritative parenting, school involvement, and encouragement to succeed. Child Development, 63(5), 1266–1281. doi:10.2307/1131532 (PubMed)

Мой личный канал в ТГ

Доктор Кислер о зависимостях

7 мая 1985-го и 7 мая 2026-го: от войны с водкой к войне с интернетом.

2026-05-04T22:09:00.723Z

К 41-й годовщине антиалкогольной кампании в СССР — о том, почему попытка позднесоветской власти "перевоспитать" страну так тревожно рифмуется с нынешними ограничениями открытого интернета в России.

Сорок один год назад, 7 мая 1985 года, Политбюро ЦК КПСС приняло постановление «О мерах по преодолению пьянства и алкоголизма». 7 мая 2026 года, в эту же дату, кто-нибудь в России снова не сможет открыть нужный сайт, выругается вполголоса, полезет за VPN. Обычный, почти бытовой жест современного человека, давно сросшегося с маленьким раздражением как с фоном дня. Между этими двумя сценами лежит пропасть в эпоху, в строй, в технологию, и всё же между ними тянется упрямая нить, заметная не сразу, но всё лучше различимая по мере того, как нынешняя российская борьба с открытым интернетом обнаруживает черты, удивительно похожие на жесты позднего СССР.

Сравнение, конечно, легко превратить в дешёвую эффектность: раньше "отнимали" водку, теперь интернет. Прямо как любят заголовки. Но прямого равенства тут нет. Алкоголь и интернет — вещи принципиально разной природы. Бутылка ломает биографии, иногда быстро и безжалостно: от неё умирают, ею бьют, в ней тонут. Интернет, при всей своей способности отвлекать и захватывать, не разрушает; он обволакивает повседневность, становится её нервной системой, средой, в которой человек живёт, работает, помнит, любит. Назвать его «цифровым наркотиком» можно только грубо упростив, а такие упрощения чаще всего служат не пониманию, а желанию что-нибудь срочно запретить.

И всё-таки сходство существует — и оно лежит не в природе вещей, а в манере, с которой государство к ним подступается. В какой-то момент власть решает: эта массовая практика стала жить своей жизнью, я её больше не контролирую, пора возвращать. И тогда почти всегда звучит знакомая мелодия. Язык "заботы, оздоровления, безопасности". Призыв к порядку. Тон взрослого, который наконец взял себя в руки и принял непростое, но необходимое решение. А внутри этой мелодии — старое и простое движение: общество слишком привыкло к тому, что ему вредно, и теперь его придётся возвращать к норме за руку.

Так выглядела антиалкогольная кампания. Так, в другой форме, выглядит сегодня борьба с открытым интернетом.

Над антиалкогольной кампанией легко смеяться задним числом, смеялись, впрочем, и тогда — в очередях за водкой, передавая друг другу шёпотом очередную бухгалтерскую глупость очередного партсобрания. Анекдоты про вырубленные виноградники Крыма и Молдавии, про безалкогольные свадьбы с компотом, про умельцев, гнавших самогон из чего угодно вплоть до зубной пасты, давно стали фольклором. Но за фольклором стоит история посерьёзнее. К середине 1980-х алкоголизация советского общества была не «национальной особенностью» и не поводом для дружеской иронии, а тяжёлой социальной реальностью: травмы, преждевременные смерти, бытовое насилие, разрушенные семьи, вымываемая трудоспособность и хронически усталое государство, в котором значительная часть мужчин уходила в свой ежевечерний туман и оттуда уже не всегда возвращалась.

Тревога власти, в этом смысле, не была плодом какой-то там канцелярской фантазии. Проблема была настоящая. Именно поэтому история кампании поучительна: даже верный диагноз способен породить "лечение", которое политически разрушает самого "врача".

Позднесоветская власть вообще плохо понимала, что такое привычка. Не привычка частная и поверхностная, которую можно сменить, заведя ежедневник или сходив на лекцию о вреде, а привычка массовая, культурно сросшаяся с ритуалом, формой общения, мужской ролью, способом передохнуть от жизни. Бутылка в позднем СССР была не только вредом, она была формой социальной анестезии, грубым, но работающим средством держать себя на плаву внутри серой, тесной, идеологически выхолощенной реальности. Через неё мирились, праздновали, терпели, прощались, забывались и на пару часов создавали иллюзию тепла и свободы, на которую никаким другим способом в этой жизни рассчитывать не приходилось.

Государство такого рода с причинами не работает почти никогда. Оно работает с проявлениями, потому что с причинами долго, а с проявлениями быстро и эффектно. Вместо медленной, муторной, неблагодарной работы со средой, культурой, досугом, чувством безысходности был выбран старый трюк прямого нажима: сократить производство, поднять цены, ограничить продажу, добавить нравоучения. Логика была почти аптекарская: убери бутылку с полки, и поведение исправится. Лигачёв, по слухам, верил, что почти мгновенно. Что ж, вера у руководителей кампаний — отдельный жанр.

И тут случилось то, что случается всякий раз, но всякий раз будто впервые. Массовая привычка не растворяется от приказа. Если она вросла в способ жить, она просто уходит в обход. Самогон, суррогаты, неформальные каналы, маленькие домашние подвиги по выживанию мимо официального контура расцвели пышным цветом на месте срубленных виноградников. А вместе с алкоголем туда же, в обход, ушло нечто более ценное: уважение к власти, которая снова заговорила голосом учителя младших классов с теми, кому давно нечему было у неё учиться.

Антиалкогольная кампания не погубила СССР сама по себе; большие системы не падают от одного постановления. Но она показала с редкой выразительностью, как режим, ещё умеющий запрещать, уже плохо понимает, с чем он имеет дело. Государство решило оздоровить общество, не разговаривая с его реальной жизнью, ударило по повседневности и получило в ответ не дисциплину, а раздражение, серую экономику и тихое, накопительное недоверие.

С интернетом всё устроено иначе, и здесь особенно важно не сорваться в дешёвую формулу. Интернет — это не бутылка. Цифровая среда не разрушает, она организует жизнь. Работа, платежи, навигация, документы, разговоры с близкими, рабочая переписка, частная память, доступ к врачу и врачебной информации, к книге, к голосу друга, который сейчас в другой стране, всё это давно живёт не рядом с сетью, а внутри неё. Государство в этой ситуации воюет не с технологией. Оно воюет с её открытостью: с тем, что сеть оставляет человеку возможность читать не только одобренное, общаться не только через разрешённое, искать альтернативные версии происходящего, словом, не быть до конца запертым в одном-единственном официальном сценарии.

И эта война, в отличие от антиалкогольной, не объявляется громким постановлением и не заканчивается анекдотом про самогонщика. Она ведётся тихо, технически, поэтапно — и просачивается в обычный день узнаваемыми мелочами. Утром в городе на час «лёг» мобильный интернет, и в рабочем чате появляется уже привычный, почти ритуальный вопрос: «у вас открывается?». Голосовой звонок в мессенджере хрипит и срывается на третьей фразе. Банковское приложение заходит со второй попытки, государственный сервис — с четвёртой. Навигатор показывает белое пятно на месте знакомого района. Подкаст, который ты слушал три года, тихо исчезает из приложения без объяснений. Дочка пишет из-за границы: «не могу отправить тебе фотографию, у нас опять что-то с YouTube». На двери районной кофейни криво приклеен листок от руки: «Интернета нет, только наличные, извините за неудобства». Подросток в метро выученным, не задумывающимся жестом перещёлкивает в приложении страну — так же, как когда-то его дед, не глядя, прятал бутылку под половицей.

Каждое из этих событий по отдельности мелочь. Сложенные вместе, они образуют ткань нового быта, в которой миллионы людей постепенно научаются жить с ровным фоном маленьких отказов. Аналитических текстов читать не нужно — это чувствуется кожей. Современное раздражение рождается не из лозунгов. Оно рождается из помех. В этом его особая вязкая сила: политика, влезшая в инфраструктуру дня, бьёт не по убеждениям, а по самой механике существования.

Параллель с поздним СССР тут выпрямляется до неуютной ясности. Там массовая практика стала слишком неуправляемой, значит, её нужно прижать. Здесь открытая цифровая среда стала слишком свободной, значит, её тоже нужно прижать. В обоих случаях ломают не отвлечённую конструкцию, а живую повседневность. А повседневность — особа упрямая, благодарностью она почти никогда не отвечает.

Она сопротивляется. Иногда шумно, чаще тихо, вязко, ускользающе, учась жить в обход, как живут вода и кошки. В позднем СССР это были самогон, искусство «доставать», знакомства, нужные связи, маленький быт мимо больших правил. В сегодняшней России это зеркала, альтернативные платформы, обходные мессенджеры, повседневная цифровая изобретательность, которой средний пользователь овладевает быстрее, чем правительство успевает выпустить новый запрет. Эпохи разные, инструменты разные. Ответ один: если прямой путь перекрыт, ищется боковой.

И вот здесь начинается главное: то, что объясняет не только историю, но и саму психологическую механику давления.

Психология давно описала упрямое правило: запрет, как правило, не уменьшает желание, а увеличивает его. В шестидесятые психолог Джек Брем назвал этот феномен реактансом и подробно показал, как именно он работает. Когда человек ощущает, что его свободу, пусть в какой-то одной, не самой важной точке, ограничивают грубо и сверху, у него включается внутреннее сопротивление, мало зависящее от рациональных соображений. Запрещённый плод становится вкуснее не потому, что плод хорош, а потому, что запрет напоминает человеку: его свобода под угрозой, значит, её надо отстаивать.

Поэтому прямой запрет почти никогда не достигает цели. Точнее, достигает только видимой её части, той, которую видно начальству. Под нажимом человек не меняет убеждений, не отказывается от желаний, не превращается в нового, послушного себя. Он просто учится прятать. Скрывать. Лгать чуть лучше, чем раньше. Делать то же самое тише, реже, изобретательнее. Внешне он подчинён, внутри сопротивляется с удвоенной злостью, потому что защищает уже не выпивку, не сериал, не любимый сайт, а собственное право быть автором своей жизни хотя бы в том крошечном фрагменте, куда его не пускают.

Для отдельного человека это правило работает через раз. Для общества почти всегда. Когда государство выбирает прямой нажим на массовое поведение, оно, как правило, добивается ровно того, чего хотело избежать. Поведение не исчезает, оно прячется. Серая зона расширяется. Двойная жизнь становится нормой: официально всё стройно, неофициально все давно научились существовать мимо этой стройности. И чем дольше так длится, тем меньше у людей внутренних оснований признавать систему за ту, какой она себя объявляет. Разрыв между фасадом и жизнью становится привычной, почти уютной формой существования, в которой власть, как ни старается, играет роль скорее назойливого фона, чем источника смысла.

Именно это и связывает антиалкогольную кампанию с нынешней борьбой против открытого интернета крепче любой внешней аналогии. Власть в обоих случаях выбирает нажим вместо понимания, запрет вместо разговора, репрессивную скоропомощь вместо терпеливой работы со средой, в которой проблема выросла. Власть в обоих случаях вторгается в то, что человек ощущает как часть себя: в свой способ жить, дышать, выносить реальность. И в обоих случаях получает в ответ не исправление, а тихое, упорное, почти невидимое отчуждение, у которого нет сроков и нет границ.

Поздние режимы редко рушатся от одной великой ошибки. Они истончаются по-другому: серией мелких вторжений в обычную жизнь, чередой назидательных кампаний, попытками переделать человека без малейшего понимания того, как этот человек устроен. Им кажется, что они борются за порядок. Со стороны всё яснее видно, что они перестают отличать порядок от удушения, заботу от мелочного контроля, государство от тревожной, изнурённой собственным страхом руки, которая держит общество слишком крепко, чтобы оно могло дышать.

Антиалкогольная кампания не погубила СССР в одиночку. Но показала: даже верно увидев часть проблемы, власть способна выбрать такое лечение, при котором политически умирает сама. Сегодняшняя война с открытым интернетом тоже, скорее всего, не станет единственной причиной какого-либо большого перелома, история не любит однофакторных развязок. Но она уже стала выразительным симптомом — симптомом власти, которая боится не только противников и угроз, но и самой неконтролируемой ткани повседневной жизни. А когда государство начинает бояться повседневности, оно почти неизбежно начинает её рвать.

И тогда люди делают то, что делают всегда. Не становятся лучше под нажимом. Не благодарят за удушение. Приспосабливаются, ищут обход, внутренне отворачиваются и постепенно перестают слышать слова о заботе, просто потому что давление и забота слишком давно произносятся одним голосом. Возможно, именно в такие моменты и обнаруживается главное: вместе с нежелательной свободой, неудобным сайтом, неподходящей привычкой власть ломает то, что чинить уже не умеет, — тонкий, почти невидимый остаток доверия, на котором, как ни странно, до сих пор держалось всё остальное.

Виноградники, в конце концов, отрастают. Доверие — нет.

Использованная литература:

Постановление Совета Министров СССР от 7 мая 1985 года № 410«О мерах по преодолению пьянства и алкоголизма, искоренению самогоноварения»
Bhattacharya J., Gathmann C., Miller G.“The Gorbachev Anti-Alcohol Campaign and Russia’s Mortality Crisis”
Главный академический источник по последствиям антиалкогольной кампании: снижение потребления, смертности и побочные эффекты запретительной политики.
Reuters.“Russia enacts ‘sovereign internet’ law, free speech activists cry foul”
Ключевой источник по архитектуре российского “суверенного интернета” и логике государственного контроля над трафиком.
Reuters.“Kremlin says some internet restrictions are necessary for security reasons”
Основной источник по нынешним ограничениям связи в России и тому, как они уже затрагивают повседневную жизнь, сервисы и вызывают недовольство.

5. Panova T, Carbonell X. Is smartphone addiction really an addiction? (2018)

Мой личный канал в ТГ

Доктор Кислер о зависимостях

Что происходит в мозге при лудомании.

2026-05-03T22:42:50.880Z

При лудомании мозг перестаёт относиться к игре как к игре. Он начинает воспринимать её как что-то очень важное, почти спасительное: как шанс всё исправить, резко почувствовать облегчение или наконец сорвать “свой” выигрыш. Поэтому человек может понимать, что снова идёт в очень плохое место, и всё равно туда идти. Это не история про “слабую волю” в бытовом смысле. Это история про то, как ломается система ожидания награды, обучения на проигрыше, самоконтроля и переживания неприятных чувств.

Мозг начинает слишком сильно верить в шанс

У любого человека есть мозговые системы, которые помогают замечать что-то важное и тянуться к этому. В норме это полезно: мы радуемся еде, любви, новизне, удаче, хорошим результатам. Но при лудомании эта система начинает ошибаться. Она слишком ярко выделяет не реальную пользу, а сам шанс выигрыша. Не деньги как факт, а обещание денег. Не спокойный расчёт, а внутреннее “а вдруг сейчас”. Поэтому игрока часто цепляет даже не столько сам выигрыш, сколько предвкушение, напряжение, секундное ощущение, что жизнь вот-вот может резко повернуться в лучшую сторону. Именно этот разогрев и делает игру такой липкой для мозга.

Если сказать совсем просто, мозг начинает путать выгоду и азартное возбуждение. Человеку кажется, что он идёт за деньгами. А на деле огромная часть тяги уже связана с другим: с надеждой, вспышкой ожидания, ощущением, что “ещё не всё потеряно”. Это одна из причин, почему люди играют даже тогда, когда уже не раз убедились, что игра приносит им больше беды, чем пользы.

Проигрыш перестаёт нормально учить

В здоровой логике проигрыш должен делать человека осторожнее. Потерял, остановился, сделал вывод. Но при лудомании этот механизм работает хуже. Современные данные показывают, что при азартно-игровом расстройстве страдает обучение на обратной связи: мозг хуже использует проигрыш как сигнал “стоп”, хуже перестраивает поведение после неудачи и хуже учитывает реальную ценность вариантов. Говоря по-человечески, он начинает плохо учиться на плохом результате.

Отсюда и одна из самых разрушительных мыслей игрока: не “я потерял деньги, значит надо уходить”, а “я потерял деньги, значит надо срочно вернуть”. То есть проигрыш не охлаждает, а разогревает. Человек не просто расстраивается. Его мозг начинает лихорадочно искать, как отыграться тем же способом, которым всё уже было испорчено. Со стороны это выглядит нелепо. Изнутри переживается почти как неотложная необходимость.

“Почти выиграл” мозг принимает за намёк, а не за проигрыш

Это одна из самых грязных ловушек азартных игр. Для холодного рассудка “почти выиграл” и “проиграл” означают одно и то же: денег нет. Но переживаются эти вещи по-разному. Когда человеку кажется, что он был “в одном шаге”, мозг может воспринять это не как поражение, а как обнадёживающий сигнал. Не как “стоп”, а как “ты близко, продолжай”. Именно поэтому так цепляют ситуации, где победа как будто была рядом. Человек уходит не с мыслью “я опять проиграл”, а с мыслью “я почти взял, значит следующий раз уже мой”.

Игра этим активно пользуется. Она постоянно подсовывает ощущение близости выигрыша, даже когда выигрыш был таким же далёким, как и до этого. Поэтому зависимый человек нередко догоняет не реальные деньги, а фантомное чувство, что “вот-вот должно получиться”. Математика там давно проиграла. А вот внутреннее переживание “почти” ещё долго продолжает работать.

Всё, что связано с игрой, становится для мозга слишком важным

Через какое-то время проблема уже не только в ставке или в казино. Мозг начинает слишком бурно реагировать на всё, что связано с игрой: на логотип букмекера, уведомление, матч, коэффициенты, разговор о ставках, вечер пятницы, поступление зарплаты, одиночество дома, скуку, стресс после конфликта. Всё это превращается в сигналы, которые как будто говорят мозгу: “Сейчас. Пора. Не упусти”. В нейробиологии это описывают как повышенную реакцию на связанные с игрой стимулы. На обычном языке это можно назвать так: мозг натренировался заводиться от всего, что напоминает об игре.

Именно поэтому срыв так часто начинается не с торжественного решения “сегодня я опять всё проиграю”, а с невинного “просто посмотрю”. Человек может ещё ничего не поставить, но внутри уже пошёл привычный разгон: напряжение, оживление, фантазия про удачный исход, внутренний зуд. То есть мозг уже втянулся, хотя сам человек ещё делает вид, что он просто наблюдает.

Внутренний тормоз начинает запаздывать

Чтобы не делать очевидных глупостей, человеку нужен не только “газ”, но и “тормоз”. То есть способность остановить импульс, переключиться, выдержать напряжение и не действовать по первому порыву. При лудомании этот внутренний тормоз часто срабатывает хуже. Не потому, что человек внезапно “отупел”, а потому что системы, отвечающие за контроль, планирование и сдерживание импульса, уже работают на фоне слишком сильного разгона со стороны игры. Проще говоря, желание уже кричит, а разум только начинает поднимать руку.

Вот почему фраза “ну он же всё понимал” не очень помогает понять зависимость. Да, часто понимал. Но одного понимания мало, когда мозг уже разогнан, когда игровые сигналы кажутся сверхважными, а проигрыш переживается не как аргумент уйти, а как повод срочно догонять потерянное. В такой момент человек не просто “плохо себя ведёт”. Он идёт по дорожке, которую его мозг уже слишком хорошо выучил.

Игра становится не развлечением, а обезболивающим

Очень многие люди играют не в тот момент, когда им особенно хорошо, а в тот момент, когда им особенно плохо. Тревога, стыд, скука, пустота, чувство провала, раздражение, одиночество, тяжёлый разговор дома, страх из-за долгов, всё это может на время притупляться игрой. Почему? Потому что игра резко сужает сознание. Остаётся один тоннель: экран, цифры, коэффициенты, шанс, “ещё раз”. На несколько минут человеку действительно может стать легче. Не лучше, а именно легче. Это и делает игру таким опасным психическим обезболивающим.

Но потом происходит то, за что зависимость и ненавидят. Облегчение короткое, а последствия длинные. К старой боли добавляются новые: долг, ложь, страх, унижение, конфликт с близкими. И тогда игра начинает использоваться уже не для удовольствия, а чтобы хоть ненадолго не чувствовать последствий самой игры. Получается жестокий круг: плохо внутри, играю, становится ещё хуже, значит опять тянет играть, чтобы не чувствовать это “хуже”.

Откуда вообще берётся такая уязвимость

У лудомании нет одной причины. Нет честной формулы “виноват один только дофамин”, “виновата реклама” или “виноват характер”. Обычно сходятся сразу несколько линий. Во-первых, у части людей изначально выше уязвимость: больше импульсивности, сильнее поиск острых ощущений, хуже переносимость скуки и напряжения, больше склонность к тревоге, депрессии или другим зависимостям. Во-вторых, играет роль среда: круглосуточный доступ со смартфона, быстрые ставки, бонусы, постоянная реклама, смешение гемблинга со спортом и повседневной жизнью. В-третьих, значение имеет жизненная ситуация: финансовый стресс, одиночество, отсутствие опоры, тяжёлые отношения, ощущение тупика. Всё это повышает риск того, что игра начнёт казаться быстрым выходом.

То есть этиология у лудомании не “мистическая” и не “моральная”. Она вполне земная. Есть уязвимый мозг, есть тяжёлые чувства, есть среда, которая агрессивно подсовывает человеку быстрый способ изменить состояние, и есть повторение, на котором мозг обучается всё глубже. Чем дольше человек играет, тем меньше это похоже на свободное развлечение и тем больше это похоже на навязчивый, разрушительный маршрут, который закрепился в нервной системе.

Случаи из моей практики

Описания ниже обобщены и изменены, чтобы не было узнаваемых деталей.

Один типичный случай выглядит так. Человек заходит “буквально на минуту” посмотреть линию перед матчем. Ставить, как он сам себе говорит, не собирается. Просто хочет глянуть. Потом видит вариант, который кажется ему слишком хорошим, чтобы пройти мимо. Ставит немного. Проигрывает. И вот тут происходит самое важное. Вместо здорового “ладно, на этом всё” внутри поднимается почти физическое чувство: надо срочно вернуть. Через час денег уже заметно меньше, дома ложь, внутри смесь злости, стыда и дурного возбуждения. А наутро человек сам не может толком объяснить, в какой момент он снова провалился в старую яму.

Другой случай не менее узнаваем. Человек удалил приложения, пообещал семье, что закончил, и правда какое-то время держится. Потом приходит тяжёлый вечер: ссора дома, усталость, пустота, тревога, ощущение, что в голове слишком шумно. И мысль об игре появляется уже не как “хочу развлечься”, а как “мне надо куда-то деться из этого состояния”. Он снова скачивает приложение, убеждая себя, что просто посмотрит. Это “просто посмотреть” заканчивается тем, чем обычно и заканчивается. Тут очень хорошо видно, что игра для такого человека уже давно не про веселье. Она про попытку быстро обезболить психику.

Оба этих сценария очень типичны для азартно-игрового расстройства. В одном случае особенно хорошо видно, как проигрыш становится топливом, а не стоп-сигналом. В другом видно, как игра превращается в быстрый способ не чувствовать тревогу, пустоту или внутреннюю боль. И именно поэтому лечение не может сводиться к словам “ну просто прекрати”. Человеку нужно не только запретить себе ставить. Ему нужно заново учиться выдерживать сигналы, переживать тягу, не верить автоматическим мыслям и по-другому переносить неприятные чувства.

Главная мысль

Если совсем коротко, при лудомании мозг делает четыре вещи одновременно. Он слишком ярко раздувает шанс выигрыша. Слишком плохо учится на проигрыше. Слишком легко запускается от всего, что напоминает игру. И слишком слабо тормозит человека в критический момент. Поэтому это не “просто дурь” и не “просто жадность”. Это расстройство, в котором мозг слишком хорошо выучил очень плохой путь.

Используемая литература

NICE. Gambling-related harms: identification, assessment and management (2025). (NICE)

Raimo S. и соавт. The neural basis of gambling disorder: An activation likelihood estimation meta-analysis (2021). (PubMed)

Wiehler A., Peters J. Decomposition of Reinforcement Learning Deficits in Disordered Gambling (2024). (PubMed)

Velotti P. и соавт. Association between gambling disorder and emotion dysregulation: a systematic review and meta-analysis (2021). (PubMed)

Moreira D. и соавт. Risk Factors for Gambling Disorder: A Systematic Review (2023). (PubMed)

▶️ Навигация по каналу
▶️ Пройти тест на зависимость
▶️ 4 бесплатных урока для преодоления зависимости

❕Консультация

Доктор Кислер о зависимостях

Если женщина играет...

2026-05-01T21:33:59.887Z

Когда говорят об азартно-игровом расстройстве, у людей в голове почти всегда всплывает одна и та же старая, затёртая до неприличия картинка. Мужчина. Ставки. Долги. Нервный блеск в глазах. Ночные обещания, которые уже никто не принимает всерьёз. В этом дешёвом и очень живучем сюжете женщине почти не оставили места. И потому женщина, которая играет, часто оказывается не просто без помощи, а вообще без имени для своей беды.

Её проблему не замечают не потому, что она меньше. И не потому, что она мягче. Её не замечают потому, что общество ужасно любит узнавать только то, к чему заранее привыкло. Если зависимость не выглядит как привычная карикатура, её словно и нет. А между тем женщина может играть годами, оставаясь для окружающих вполне «нормальной». Она работает. Она отвечает на сообщения. Она заботится о детях. Она что-то готовит, куда-то идёт, кому-то помогает, кому-то улыбается. Она не похожа на человека, который разваливается. И именно поэтому она может разваливаться очень долго и очень тихо.

Женская игровая зависимость вообще часто устроена не как громкий скандал, а как молчаливое внутреннее разрушение. Не всегда казино, не всегда букмекер, не всегда демонстративный риск. Иногда это просто телефон в руке, поздний вечер, усталость, несколько минут, чтобы якобы отвлечься, и тот маленький, почти стыдный момент, когда человек снова выбирает не реальность, а её краткую анестезию. А иногда даже ...лотерейные билеты! Да-да, представьте себе! Снаружи это может выглядеть почти невинно. Внутри это уже давно совсем не невинно.

Потому что игра редко начинается как жажда саморазрушения. Почти никто не входит в неё с мыслью: сейчас я испорчу себе жизнь. Обычно всё начинается куда скромнее, а потому и опаснее. Немного отвлечься. Немного выдохнуть. Немного почувствовать, что внутри стало не так тесно. Немного получить надежду там, где её давно не хватает. Для многих женщин игра оказывается не столько охотой за выигрышем, сколько способом на короткое время не чувствовать собственную перегруженность, тревогу, пустоту, одиночество или отчаяние. Не прожить всё это, не осмыслить, не переварить, а просто на несколько минут выключить звук внутри головы.

И вот в этом месте разговор о зависимости становится куда менее удобным. Потому что гораздо проще осудить человека за «глупость» или «безответственность», чем признать: иногда зависимость вырастает не из любви к риску, а из попытки хоть как-то выдержать свою жизнь. Это не оправдывает игру. Не делает её менее опасной. Но делает её понятнее. А без понимания здесь вообще мало что работает.

Свежие исследования, посвящённые именно женщинам, по сути говорят о вещи довольно неприятной, но важной: долгое время помощь при игровой зависимости строилась в основном по мужскому образцу. Как будто существует некий универсальный игрок, а женщина обязана просто как-нибудь в него уместиться. Но женщина, которая играет, нередко приходит в зависимость по другой внутренней дороге. Через стыд, одиночество, эмоциональное истощение. Через привычку держаться до последнего и никому не показывать, как на самом деле плохо. Через роль человека, который всегда должен справляться, поддерживать других, тянуть быт, отношения, работу, семью, и при этом не жаловаться. И когда у такого человека появляется способ быстро, пусть ненадолго и разрушительно, выключать душевную боль, этот способ слишком легко приживается.

Поэтому лечить здесь приходится не только саму игру. Если игра стала средством не чувствовать, то недостаточно просто запретить её, как будто речь идёт о вредной привычке уровня позднего ужина. Можно удалить приложение. Можно заблокировать счета. Можно сто раз пообещать себе «больше никогда». Но если внутри остались те же пустота, тревога, тоска, хаос, бессилие и автоматические мысли, которые снова толкают к игре, зависимость быстро найдёт дорогу обратно. Иногда под тем же названием, иногда под новым.

Именно поэтому в серьёзных клинических рекомендациях сегодня в центре помощи при азартно-игровом расстройстве стоит когнитивно-поведенческая терапия, или сокращённо КПТ. Если говорить по-человечески, это психотерапия, которая помогает распутывать тот самый узел, в котором мысли, чувства, импульсы и привычные действия уже давно работают против человека. Она учит замечать, как именно запускается эпизод игры, какие мысли его подталкивают, какие эмоциональные состояния делают человека особенно уязвимым, где именно он теряет контроль и как постепенно выстраивать другую, более устойчивую систему реагирования. Не героическую. Не театральную. Просто более трезвую и рабочую.

Британский Национальный институт здоровья и совершенствования медицинской помощи, международно известный по аббревиатуре NICE, в своих рекомендациях по этой теме делает ставку именно на такой подход. В качестве основного психотерапевтического метода предлагается когнитивно-поведенческая терапия, групповая или индивидуальная, в зависимости от ситуации. И в этом есть важная трезвость. Помощь при игровой зависимости не должна строиться на магическом мышлении. Здесь не работает логика «встряхнуть, пристыдить, напугать, надавить, и человек одумается». Стыд вообще редко лечит зависимость. Он скорее делает её более скрытой, более одинокой и более липкой.

Но особенно важным для женской темы мне кажется другое. Хорошая терапия здесь должна видеть не только проигрыш, долг и сам факт срыва. Она должна видеть человека целиком. Его истощение. Его привычку терпеть. Его страх быть осуждённой. Его внутреннюю биографию. Потому что женщина, которая играет, очень часто приходит не просто с проблемой контроля. Она приходит с целым молчаливым миром внутри, который долго никто не замечал. И если этот мир снова проигнорировать, если попытаться лечить только внешнее поведение, терапия рискует превратиться в ещё одну форму холодного непонимания.

Отсюда вытекает и следующий, очень практический вопрос. А что делать, если рядом просто нет нормального специалиста? Не на бумаге, не по самоназванию, не по красивой шапке профиля, а действительно человека, который умеет работать с игровой зависимостью в доказательном ключе? В русскоязычном пространстве это не редкая неприятность, а вполне типичная реальность. Да и не только в русскоязычном. Специалистов немного. И в этот момент разговор об онлайн-работе перестаёт быть разговором про удобство. Он становится разговором про доступ к лечению как таковой.

Очень многим до сих пор кажется, что настоящая терапия обязательно должна происходить только в кабинете, а всё остальное это какое-то бледное подобие. Но реальность, как обычно, менее пафосна и более разумна. Те же британские рекомендации прямо допускают разные форматы помощи, включая не только очные встречи, но и работу по телефону или по видеосвязи. И это очень здравая позиция. Она исходит не из романтической любви к креслам и лампам в кабинете, а из вопроса: каким способом человеку реально дать доступ к качественной помощи.

Да, надо говорить честно: окончательного и безупречного ответа в духе «видеотерапия полностью равна очной в любой ситуации» у нас пока нет. Но уже есть достаточно данных, чтобы перестать смотреть на дистанционный формат как на нечто заведомо второсортное. Исследования показывают, что структурированная помощь при игровой зависимости в цифровом формате может снижать выраженность симптомов, а в обычной клинической практике онлайн-подходы с поддержкой специалиста дают результаты, вполне сопоставимые с очной помощью. Это не повод объявлять экран чудом. Но это вполне достаточное основание, чтобы перестать считать его профанацией.

И это, пожалуй, особенно важно именно для женщин. Потому что женщина, которая играет, часто не только зависима, но ещё и заперта в стыде. Ей бывает труднее прийти очно. Труднее признаться. Труднее объяснить, почему «у неё вообще такое». Труднее выдержать встречу лицом к лицу, если внутри и так уже слишком много самоунижения. Иногда именно видеосвязь оказывается той формой контакта, которую человек вообще в состоянии вынести в начале лечения. Не потому, что она хуже. А потому, что она доступнее, переносимее и реалистичнее в момент, когда до помощи надо не дойти гордо, а хотя бы дотянуться.

И вот тут стоит сказать, возможно, самую важную вещь. Если женщина играет, это не повод для снисходительной усмешки и не повод для грубого морализаторства. Это не «прихоть», не «дурь», не «сама виновата, могла бы и остановиться». Это расстройство, которое часто растёт в тишине, под хорошими манерами, под аккуратно сделанным лицом, под привычкой быть сильной и собранной даже тогда, когда внутри уже почти ничего не собрано. И если такой женщине нужна помощь, то ей нужен не приговор, а путь наружу.

Этот путь сегодня существует. Его основа не в чудесах и не в волшебных средствах. Его основа в хорошей психотерапии, прежде всего в когнитивно-поведенческом подходе, который помогает не просто запретить игру, а понять её внутренний механизм и постепенно разобрать его по частям. А если достойного специалиста рядом нет, это вовсе не означает, что и выбора нет. Иногда путь к выздоровлению начинается не с двери кабинета, а с экрана, который впервые соединяет человека не с очередным советчиком, а с настоящей профессиональной помощью.

И, может быть, именно в этом и есть самая трезвая, самая человечная надежда. Не в том, что женщина «возьмёт себя в руки». Эта фраза вообще слишком часто служит заменой помощи. А в том, что она наконец перестанет оставаться с этой бедой один на один. Потому что зависимость любит тишину, стыд и изоляцию. А лечение начинается там, где вместо них появляется контакт, понимание и работающий способ выбраться.

Использованная литература

Gambling-related harms: identification, assessment and management (NICE, 2025) — https://www.nice.org.uk/guidance/ng248
Gambling in women: A systematic review of interventions and prevention approaches — https://pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/41886003/
PMID: 41886003
DOI: 10.1556/2006.2025.00487
Introducing and Evaluating the Effectiveness of Online Cognitive Behavior Therapy for Gambling Disorder in Routine Addiction Care: Comparative Cohort Study — https://pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/39293054/
PMID: 39293054
DOI: 10.2196/54754
A Self-Guided Internet-Based Intervention for the Reduction of Gambling Symptoms: A Randomized Clinical Trial — https://pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/38904962/
PMID: 38904962
DOI: 10.1001/jamanetworkopen.2024.17282

▶️ Навигация по каналу
▶️ Пройти тест на зависимость
▶️ 4 бесплатных урока для преодоления зависимости

❕Консультация

Доктор Кислер о зависимостях

Зависимость не делает человека святым!

2026-04-28T12:57:25.758Z

Почему не всё проблемное поведение стоит объяснять только амбивалентностью и «неготовностью к изменениям»

В разговоре о зависимости есть две крайности, и обе мешают видеть реальность.

Первая крайность старая, грубая и очень живучая:
«Он просто слабак».
«Она просто испорченная».
«Захотел бы, давно бы бросил».
«Что с него взять, зависимый человек».

Это стигматизация. Я и мои доказательные коллеги много об этом говорили и говорим. Да, стигматизация не лечит, не мотивирует и не делает человека ответственнее. Чаще она загоняет его в стыд, изоляцию, сопротивление и ещё большее избегание помощи.

Зависимость действительно является медицинской и психологической проблемой. Это правда. Человек может терять контроль, срываться, скрывать важные факты, избегать разговоров, нарушать договорённости, обещать и не выполнять. Иногда такое поведение действительно связано с зависимым процессом: с тягой, со стыдом, со страхом последствий, с попыткой сохранить доступ к алкоголю, веществам, игре или другому зависимому поведению.

Но есть и другая крайность. Более современная, более мягкая, более терапевтически красивая.

Когда практически любое некорректное поведение начинают объяснять только зависимостью, амбивалентностью, «неготовностью к изменениям» и тем, что человек «просто ещё не созрел».

Человек врёт терапевту.
Переносит встречу пятый раз.
Обещает прислать дневник и снова исчезает.
Договаривается о лечении, потом обесценивает врача, потом снова договаривается, потом снова пропадает.
Берёт деньги у близких под выдуманным предлогом, хотя вся семья уже смотрит десятый сезон сериала «Это точно в последний раз».

И тут иногда звучит:

«Ну он просто пока не готов».
«Это амбивалентность».
«Так работает зависимость».
«Нужно больше принятия».

Иногда да. Но не всегда!

Амбивалентность действительно существует. Человек с зависимостью может одновременно хотеть изменений и не хотеть расставаться с тем, что даёт ему быстрое облегчение. Он может понимать последствия и всё равно тянуться к старому способу справляться с болью, тревогой, скукой, стыдом или пустотой. Это реальный внутренний конфликт, а не просто бытовая «распущенность».

Но слово «иногда» здесь ключевое.

Потому что зависимость не отменяет личность.
Не отменяет устойчивые способы обращаться с собой, другими людьми и обязательствами.
Не отменяет привычный стиль отношений.
Не отменяет способность или неспособность учитывать границы других людей.
Не отменяет то, как человек обходится с правдой, ответственностью, последствиями и договорённостями.

В быту это часто называют «плохим характером». Но если говорить точнее, речь не о моральной испорченности и не о том, что человек «плохой». Речь об устойчивых личностных и межличностных паттернах.

Например, если человек годами склонен скрывать факты, искажать реальность, обещать без намерения выполнять, перекладывать ответственность, использовать близких как ресурс и плохо учитывать чужие границы, то это не обязательно можно объяснить только зависимостью. Особенно если такой стиль был заметен задолго до алкоголя, наркотиков, ставок или запоев.

И вот здесь начинается неприятная, но очень взрослая мысль: зависимость может усиливать проблемные личностные паттерны, но не всегда она их создаёт.

В клинической практике важно смотреть не только на сам факт лжи, срыва договорённостей или избегания, а на историю этого поведения.

Если человек раньше был надёжным, держал слово, учитывал других людей, а с развитием зависимости начал скрывать, избегать, исчезать и нарушать договорённости, мы можем предполагать, что зависимый процесс действительно резко изменил его поведение. Тогда ложь, уход от разговоров и срыв обещаний могут быть способом скрыть употребление, сохранить доступ к игре, избежать стыда или удержать иллюзию контроля.

Но если такой же стиль был заметен задолго до алкоголя, наркотиков, ставок или запоев, тогда разумнее говорить не только о зависимости, а о её сочетании с устойчивыми личностными особенностями. Такие сочетания хорошо описаны в литературе: расстройства, связанные с употреблением веществ, нередко сосуществуют с личностными нарушениями и могут быть связаны с более тяжёлым течением, большей "хронизацией", так сказать, и худшими результатами лечения.

И вот здесь важна не моральная оценка, а точная клиническая формулировка. Не «он плохой человек», а: у человека есть зависимость, и одновременно могут быть устойчивые проблемы с ответственностью, саморегуляцией, отношением к границам других людей и способностью выдерживать обязательства.

Если человек раньше был ответственным, честным, держал слово, учитывал других людей, а с развитием зависимости начал скрывать, выкручиваться, исчезать и нарушать договорённости, это одна клиническая ситуация. Тогда мы можем думать, что такое поведение во многом обслуживает зависимость: помогает скрыть употребление, сохранить доступ к игре, избежать стыда, уйти от последствий и удержать иллюзию контроля.

Но если родственники говорят:

«Он и до зависимости всегда так делал».
«Он с юности обещал и не выполнял».
«Он всегда перекладывал ответственность».
«Он всегда плохо выдерживал обязательства».
«Он всегда умел взять своё, а потом исчезнуть».
«Он и раньше не очень учитывал границы других людей».

Тогда честнее сказать: возможно, мы имеем дело не только с зависимостью. Возможно, зависимость легла на уже существующий стиль поведения и отношений. И тогда наивно лечить одну зависимость, делая вид, что всё остальное само растворится в лучах мотивационного интервьюирования.

Это не значит, что нужно раздавать бытовые диагностические ярлыки: «нарцисс», «психопат», «социопат», «манипулятор» и так далее. Такие слова часто больше разогревают злость, чем помогают что-то понять.

Но это значит, что мы имеем право быть точнее.

Не всё, что родственники называют «плохим характером», является диагнозом.
Но и не всё, что терапевты называют амбивалентностью, является симптомом зависимости.

Иногда перед нами действительно внутренний конфликт: человек хочет меняться и одновременно боится изменений. Иногда перед нами избегание, связанное со стыдом и тягой. Иногда перед нами защитные реакции, которые усилились на фоне зависимости.

А иногда перед нами устойчивый проблемный стиль отношений: с нарушением договорённостей, слабым учётом последствий, привычкой использовать доверие других людей и низкой готовностью брать ответственность не только в момент обещания, но и в момент исполнения.

И это важно различать.

Потому что от формулировки зависит помощь.

Если мы всё объясняем только стигмой и «плохим человеком», мы перестаём лечить и начинаем судить.
Если мы всё объясняем только амбивалентностью, мы перестаём видеть ответственность и начинаем романтизировать хаос.

Ни то, ни другое не помогает.

Можно не унижать человека и при этом не оправдывать каждое его действие болезнью.
Можно признавать зависимость и при этом видеть устойчивые личностные особенности.
Можно относиться с сочувствием и одновременно не позволять использовать себя как бесплатную службу спасения, банк, такси, психологическую подушку и контейнер для чужого хаоса.

Здесь важно разделять три вещи.

Объяснить не значит оправдать.
Да, зависимость может объяснять ложь, избегание, срывы и сопротивление. Но объяснение не превращает ложь в норму. Если человек скрывает употребление или игру, это может быть частью зависимого процесса. Но если он систематически разрушает доверие, с этим всё равно нужно работать.

Не стигматизировать не значит терпеть всё.
Можно не называть человека «конченым», не лечить презрением и не превращать болезнь в клеймо. И одновременно можно сказать: «Так со мной нельзя. Я готов помогать лечению, но я не готов обслуживать обман».

Принятие не означает отмену ответственности.
В терапевтическом смысле принятие — это уважение к человеку и признание сложности его состояния. Но это не согласие со всем, что он делает. Терапевт может быть эмпатичным, но не обязан становиться безгранично уступчивым и принимать любое поведение без критической оценки.

И родственникам здесь важно услышать простую вещь: вы не обязаны выбирать между ненавистью и наивностью.

Не надо стигматизировать.
Не надо мстить.
Не надо унижать.
Не надо лечить человека презрением.

Но и не надо делать вид, что любое хамство, ложь, потребительское отношение и срыв договорённостей являются исключительно «симптомом зависимости». Иногда это правда симптом. Иногда это способ сохранить зависимое поведение. Иногда это давний стиль жизни. А иногда, как часто бывает в человеческой психике, всё это перемешано в один густой салат, где майонезом выступает самообман.

Хорошая помощь начинается не с розовых очков и не с карательной дубинки. Хорошая помощь начинается с точности.

Точность может звучать так:

«Я понимаю, что тебе трудно».
«Я понимаю, что зависимость действительно влияет на контроль и поведение».
«Я не считаю тебя плохим человеком только потому, что у тебя зависимость».
«Но я не буду называть любое нарушение договорённостей амбивалентностью».
«Если ты врёшь, это ложь».
«Если ты не приходишь, это нарушение договорённости».
«Если ты берёшь деньги под выдуманным предлогом, это обман».
«Если ты используешь доверие близких, это не просто “сложный этап”, а поведение, с которым тоже нужно работать».
«И если ты хочешь восстанавливаться, ответственность придётся восстанавливать вместе с трезвостью».

Потому что выздоровление — это не только «не пить», «не употреблять», «не играть» и «не срываться».

Выздоровление — это ещё и постепенное восстановление личностного функционирования: способности выдерживать обязательства, признавать последствия, учитывать границы других людей, говорить правду хотя бы там, где раньше было удобно спрятаться, и брать ответственность не только за намерения, но и за поступки.

Это способность не только говорить: «У меня зависимость», но и признавать: «Да, вот здесь я поступил нечестно. Вот здесь я нарушил договорённость. Вот здесь я использовал доверие другого человека. Вот здесь я снова выбрал избегание вместо ответственности. И с этим мне тоже нужно работать».

И вот это уже не стигматизация.

Это взрослая ответственность.

Используемая литература

Motivational interviewing for substance use reduction
О мотивационном интервьюировании при употреблении психоактивных веществ: амбивалентность рассматривается как нормальная часть процесса изменений, но сама по себе не объясняет всё поведение человека.
https://pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/38084817/
Review of the effects of self-stigma and perceived social stigma on the treatment-seeking decisions of individuals with drug- and alcohol-use disorders
О том, как стигматизация и самостигматизация могут мешать людям с алкогольными и наркотическими расстройствами обращаться за лечением.
https://pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/30538599/
The Co-occurrence of Personality Disorders and Substance Use Disorders
О том, что расстройства, связанные с употреблением веществ, нередко сочетаются с личностными нарушениями, а это может утяжелять течение зависимости и ухудшать результаты лечения.
https://pmc.ncbi.nlm.nih.gov/articles/PMC10798162/

▶️ Навигация по каналу
▶️ Пройти тест на зависимость
▶️ 4 бесплатных урока для преодоления зависимости

❕Консультация

Доктор Кислер о зависимостях

Я ТОЧНО СМОГУ ОТЫГРАТЬСЯ!

2026-04-26T23:57:52.153Z

Азартно-игровое расстройство, пожалуй, одна из самых подлых зависимостей. И одна из самых недооценённых.

Это мои наблюдения. Но наблюдения, которые повторяются так часто, что делать вид, будто всё это случайность, уже как-то неловко.

Во-первых.
Такие люди очень долго скрывают проблему. Причём не только от близких, но и от самих себя.

Алкогольную зависимость человек всё же чаще рано или поздно начинает узнавать по запаху, последствиям, скандалам, похмельям и разваливающейся жизни. Тут всё хитрее.

Тут человек может очень долго рассказывать себе сказку о том, что он не зависимый, а просто немного не добрал до великого финансового триумфа. Ещё одна ставка. Ещё один прогноз. Ещё один «верняк». И всё будет исправлено. Долги исчезнут, совесть очистится, а семья, видимо, ещё и извинится за своё недоверие к его гениальной стратегии.

Эта вера в чудесный отыгрыш держится поразительно долго. Иногда дольше, чем здравый смысл, деньги и остатки нормальной жизни.

Во-вторых.
Здесь почти всегда очень много лжи.

Лжи близким. Лжи врачам. Лжи самому себе.

Причём именно здесь я особенно часто вижу почти гротескную внутреннюю качку. Утром человек пишет: «Всё, я понял, так больше нельзя, срочно нужна консультация». Днём вроде бы даже готов что-то обсуждать. А вечером уже удаляет переписку, исчезает и снова несётся туда же, где его в прошлый раз морально и финансово разули.

И ведь это всё происходит не потому, что человек любит страдать с выдумкой. Просто зависимость очень убедительно шепчет: «Да ладно, сейчас-то всё будет иначе».

И человек, который утром собирался лечиться, вечером уже снова спасает мир своей ставкой на тотал больше.
С трагическим, как правило, результатом.

В-третьих.
У меня давно есть ощущение, что любовь к спортивной среде может делать эту ловушку особенно липкой.

Не в смысле примитивного бреда: «любишь спорт, значит обязательно станешь лудоманом». Нет, конечно.

Но когда человек живёт матчами, статистикой, обсуждениями, прогнозами, коэффициентами, когда вокруг спорта уже давно вырос целый культ ставок, риск, по моим ощущениям, выше. Потому что тут азартная игра продаётся не как тупой автомат, а как якобы интеллектуальное занятие.

Мол, это не игра, а анализ.
Не зависимость, а экспертиза.
Не слив денег, а стратегия.

Да-да, конечно. Просто Уоррен Баффет с приложением букмекера 😏

Очень часто человек не видит, что давно уже не анализирует, а тонет. Но делает это с умным лицом и спортивной терминологией, что, видимо, должно придавать процессу солидность.

В-четвёртых.
Общество понимает азартно-игровое расстройство чудовищно плохо.

С алкоголизмом хотя бы более или менее разобрались на уровне бытового сознания, хотя тоже далеко не идеально. А здесь до сих пор процветает жанр туповатой морали:
«сам виноват», «жадный», «слабый», «надо было просто остановиться».

Поразительная глубина мысли, конечно. Примерно на уровне:
если человек тонет, пусть просто перестанет тонуть.

Людям почему-то очень нравится делать вид, будто это не расстройство, а просто дефект характера с калькулятором в руках. И поэтому вокруг азартной зависимости часто ещё больше стыда, ещё больше одиночества, ещё больше скрытности.

Человек уже по уши в беде, а ему вместо помощи читают дешёвую лекцию о дисциплине и нравственности.

А дальше начинается не романтика риска, которую так любят продавать реклама и букмекеры, а обычное человеческое горе. Только очень концентрированное.

Долги.
Враньё.
Паника.
Разрушенные отношения.
Потерянное жильё.
Страх открыть телефон, потому что там либо кредиторы, либо родственники, либо очередное напоминание о том, как глубоко всё провалилось.

У одного моего пациента семью вообще выселили из квартиры за долги.

И вот в этот момент особенно мерзко вспоминать все бодрые разговоры про: «ну это же просто ставки, не наркотики».

Да, конечно. Просто ставки. Просто жизнь разваливается, семья летит в пропасть, а у человека в голове всё ещё бродит гениальная мысль, что надо бы не лечиться, а ещё разок отыграться.

При этом риск самоубийства здесь очень серьёзный. И это уже не фигура речи, не драматизация и не попытка напугать публику. Это реальность, которая приходит намного чаще, чем людям хочется думать.

Поэтому всякий раз, когда я слышу снисходительное: «ну это же не настоящая зависимость», мне хочется уточнить: а что тогда для вас настоящая?

Надо, чтобы человек непременно валялся в канаве с бутылкой?
Или чтобы вокруг него пахло не долгами и отчаянием, а перегаром, тогда вам будет понятнее?

Азартно-игровое расстройство очень долго умеет выглядеть не как болезнь, а как «почти решаемая проблема». В этом и есть его особая мерзость.

Человек уже тонет, а со стороны многим всё кажется, что он просто что-то там неудачно посчитал.

Если совсем коротко:
подлость этой зависимости в том, что она очень долго притворяется не зависимостью, а последним шансом всё исправить.

И именно поэтому она так часто успевает разрушить жизнь раньше, чем человек вообще признает, что болен. 💥

Ждём всех заинтересованных лиц в нашей бесплатной закрытой группе помощи лудоманам и их родственникам!

Использованная литература

«Азартно-игровые расстройства: выявление, оценка и помощь. Клинические рекомендации» - https://www.nice.org.uk/guidance/ng248 (NICE)

«Рекомендации клинического руководства по азартно-игровым расстройствам» - https://www.nice.org.uk/guidance/ng248/chapter/recommendations (NICE)

«Сравнение критериев расстройства, связанного с азартной игрой, в прежней и новой диагностической классификации» - https://www.ncbi.nlm.nih.gov/books/NBK519704/table/ch3.t39/ (NCBI)

«Барьеры обращения за помощью при проблемах с азартной игрой: обзор эмпирических исследований» - https://pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/19551495/ (PubMed)

«Расстройство, связанное с азартной игрой, и стигма: возможности для лечения и профилактики» - https://pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/36093357/ (PubMed)

«Расстройство, связанное с азартной игрой, и риск самоубийства: метаэпидемиологическое исследование» - https://pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/41192390/ (PubMed)

«Суицидальность у людей с проблемами, связанными с азартной игрой» - https://pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/38095933/ (PubMed)

«Клинические особенности ставок на спорт: систематический обзор» - https://pmc.ncbi.nlm.nih.gov/articles/PMC10066997/ (PMC)

«Проблемная азартная игра и проблемный гейминг у элитных спортсменов: систематический обзор» - https://pmc.ncbi.nlm.nih.gov/articles/PMC8634748/ (PMC)

▶️ Навигация по каналу
▶️ Пройти тест на зависимость
▶️ 4 бесплатных урока для преодоления зависимости

❕Консультация

Доктор Кислер о зависимостях