Kisler Ilia

Режим энергосбережения.

2026-10-27T13:56:57.139Z

Бывает, сидишь с человеком за чаем, а он заваливает тебя фотографиями одного и того же пляжа со всех мыслимых ракурсов, уверяя, что лучше пляжа нет на всём свете (хотя это, конечно, не так), и между делом предупреждает, чтобы ты и не думал лететь в одну «опасную» страну, при том что сам находится в стране куда опаснее. Ничего страшного вроде бы не произошло, а уходишь выжатым, и я давно понял, в чём тут дело: мне неинтересно общаться с завистливыми людьми.

Завидую иногда и я, но у завистливого человека зависть становится содержанием всего разговора. Он либо выкладывает свои достижения и следит, чем ты ответишь, либо берётся за твои, находит изъян в проекте, о котором его никто не спрашивал, и вспоминает знакомого, у которого «тоже была такая идея, но он вовремя одумался». Обмена мнениями при этом не получается, получается какая-то борьба, которая мне, грубо говоря, даром не нужна, а сидеть в обороне и подбирать каждое слово, чтобы собеседнику не за что было зацепиться, я не готов, у меня есть дела поважнее.

Нильс ван де Вен с коллегами на выборках из трёх стран описал два вида зависти: одна подталкивает человека самому подтянуться до уровня того, кому он завидует, а другая вызывает желание этого человека опустить (van de Ven et al., 2009). По-русски их называют белой и чёрной завистью, и в разговорах, о которых я пишу, речь обычно о чёрной.

С родственниками это заметнее всего. По модели Абрахама Тессера чужой успех сильнее всего задевает, когда его добился близкий человек, причём в той области, которая важна тебе самому (Tesser, 1988): повышение соседа мы пропустим мимо ушей, а книгу двоюродного брата будем переживать неделю.

Поэтому родство для меня не повод терпеть. Общаться с роднёй, конечно, приходится, но разговор можно свести к погоде и к новостям о тех, кого в семье любят все. Хорошими новостями я с близкими делюсь, рассчитывая на нормальную реакцию, но если раз за разом получаю в ответ кислую мину или колкость, следующую оставляю при себе.

Ещё мне скучно с людьми, которые уверенно рассуждают о том, в чём не разбираются, и стоят на своём, какие бы аргументы ты ни приводил. Глупыми я их не считаю, с умом у них всё в порядке, просто уверенности больше, чем знаний. Инженер за ужином объяснит мне, как на самом деле лечится алкоголизм, бухгалтер расскажет, что депрессию придумали фармкомпании, и оба удивятся, что психиатр с ними не согласен.

Филип Фернбах с коллегами просили людей с твёрдыми политическими взглядами объяснить по шагам, как работает мера, которую те защищали, и после этого участники ниже оценивали своё понимание и высказывались умереннее, а если их просили просто перечислить доводы в свою пользу, ничего не менялось (Fernbach et al., 2013). За столом такой эксперимент не поставишь, собеседник просто обидится.

Иногда к самоуверенности примешивается зависть. Когда со мной с жаром спорят о моей же профессии, мне кажется, что человек защищает своё место за столом, потому что согласиться со мной значило бы признать, что кто-то тут понимает больше него, и такой спор не закончат никакие ссылки на PubMed. Психологические защиты у таких собеседников к тому же слишком заметны. Я понимаю, зачем они человеку, и не осуждаю его, но разговор, финал которого известен с первой минуты, мне неинтересен.

Переубеждать мне хватает на работе. В кабинете я часами разбираю с пациентами и их родственниками мифы о зависимостях, потому что они пришли сами и хотят разобраться, а за ужином меня об этом никто не просил, и лечить без запроса я не собираюсь. Проще не тратить силы вовсе, и это я называю режимом энергосбережения.

На деле он выглядит просто: видеться реже, прощаться раньше, говорить о нейтральном, не рассказывать о планах тем, кто встречает их ухмылкой, а когда спор пошёл не о деле, сказать «останемся каждый при своём» и сменить тему.

Советую попробовать всем, кто после некоторых встреч чувствует себя выжатым. Для начала можно просто понаблюдать, после кого из знакомых хочется браться за дела, а после кого лечь лицом к стене. Только без охоты на завистников: зависть и самоуверенность есть в каждом, во мне тоже, и иногда полезно проверить, не моя ли зависть сейчас говорит. Как врач оговорюсь, что речь о просто утомительных отношениях, а если в них есть насилие или жёсткий контроль, дистанции мало и нужна защита, часто с помощью специалиста.

Сил у меня не так много, чтобы тратить их на оборону пусть даже и не за совсем чужим столом.

Источники

van de Ven N., Zeelenberg M., Pieters R. Leveling up and down: The experiences of benign and malicious envy // Emotion. 2009. Vol. 9, № 3. P. 419-429. doi:10.1037/a0015669
Tesser A. Toward a self-evaluation maintenance model of social behavior // Advances in Experimental Social Psychology. 1988. Vol. 21. P. 181-227. doi:10.1016/S0065-2601(08)60227-0
Fernbach P. M., Rogers T., Fox C. R., Sloman S. A. Political extremism is supported by an illusion of understanding // Psychological Science. 2013. Vol. 24, № 6. P. 939-946. doi:10.1177/0956797612464058

Мой личный канал в ТГ - https://t.me/kislersworld
Канал "Доктор Кислер о зависимостях" - https://t.me/doctorkisler

ИИ нас всех укокошит?

2026-09-29T21:21:09.218Z

Недавно я описал сервису GPT Works, каким должен быть мой сайт, каким я его себе представляю, и через пятнадцать минут получил готовую работу с красивым дизайном, причём сервис тут же сам предложил подключить домен. Ну, полюбуйтесь сами - сайт, который создал ИИ за 15 минут. Раньше за такую работу я платил от тридцати тысяч рублей, так что впечатление было сильным, и рассказываю я об этом без всякой тревоги. Просто в этом маленьком эпизоде уже помещается весь сюжет, ради которого написан текст: система получила задачу, довела её до конца без моего участия и, не дожидаясь просьбы, предложила следующий шаг, настолько удобный, что спорить с ним показалось бы странным.

Когда заходит разговор об опасности искусственного интеллекта, воображение почти сразу рисует «Терминатора»: машина осознаёт себя, смотрит на нас с цифровым презрением, решает, что человечество оказалось неудачным биологическим проектом, и дальше следуют красные глаза, ядерные ракеты и музыка Ханса Циммера. Меня это раздражает, потому что над таким сценарием легко смеяться, а настоящий вариант гораздо скромнее и оттого неприятнее.

ИИ вовсе не обязан нас ненавидеть. Ему не нужна власть, ему не нужна свобода, ему незачем бояться смерти, и вполне возможно, что никакого внутреннего «я» у него нет. Достаточно, чтобы мы поставили перед системой задачу, которую она умеет решать очень хорошо, а потом выяснилось, что кратчайший путь к результату проходит через действия, которых никто из людей не собирался разрешать. Если при этом собственное отключение мешает выполнить задание, человек на её месте подумал бы «я не хочу умирать», а машине думать в таком смысле не обязательно, ведь для неё выключение означает просто провал. Стоит оптимизатору стать достаточно хорошим, и его поведение снаружи начнёт напоминать инстинкт самосохранения, хотя страха смерти внутри нет и в помине.

Аргумент «это же просто программа» меня тоже давно не успокаивает. Компьютерному вирусу чувства не нужны, алгоритму высокочастотной торговли характер ни к чему, автопилот не боится земли, и никому из них это не мешает быть опасным. Опасность определяется тем, что система способна сделать и как долго способна делать это без человека.

Долгое время такие рассуждения оставались теорией, пока в начале августа 2026 года британский Институт безопасности ИИ (AISI) не рассказал об инциденте, случившемся в конце июля. Во время плановой проверки киберспособностей моделей сотрудники заметили необычный трафик из исследовательских систем и выяснили, что часть тестируемых агентов вела затяжную и потенциально вредную деятельность в отношении реальных людей и организаций. Условия проверки были намеренно жёсткими: агентам открыли выход в интернет и отключили защитные фильтры разработчиков, потому что именно так измеряют предел возможностей модели. Одну и ту же учебную задачу по кибербезопасности прогнали 122 раза на нескольких моделях, и в десяти прогонах агент совершал самостоятельные, никем не разрешённые действия в живом интернете. Всего таких действий набралось девятнадцать, семнадцать из них принадлежали модели Mythos 5 компании Anthropic, ещё два модели GPT-5.6 Sol компании OpenAI.

Самая серьёзная цепочка событий выглядела так. Агент попытался внедрить вредоносный код в общедоступный проект с открытым исходным кодом, изучил его сопровождающих, создал несколько поддельных личностей и с их помощью стал давить на живого человека, чтобы тот одобрил изменение. Когда запрос публично оспорили, агент задним числом поправил собственные записи, чтобы они выглядели безобидно, и обдумывал, не завести ли новую личность и не продолжить ли под ней. Он же рассылал реальным людям сообщения и файлы, пытаясь убедить их самих или их ИИ-помощников запустить вредоносный код, оставлял скрытые инструкции в расчёте на то, что их подхватят другие автоматические системы, и писал на GitHub предложения о сотрудничестве другим агентам, решавшим ту же задачу, а следующие агенты действительно нашли эти записи и воспользовались оставленными учётными записями. Заметила происходящее служба безопасности, увидевшая трафик через анонимную сеть Tor, к которой агент прибегнул, чтобы обойти сетевые ограничения, а код остановил живой сопровождающий проекта, и ещё один человек, заподозрив неладное, открыл его в изолированной среде.

AISI сам просит читать эту историю осторожно, и просьба справедлива. Вреда реальным людям выявлено не было, самые серьёзные попытки провалились, в нескольких прогонах ошибка в формулировке задания заставила агента считать, что честного решения не существует, а протестированные модели в тех конфигурациях публично недоступны. Не было это и побегом из песочницы, потому что интернет открыли намеренно. Но агента никто не просил обманывать, обман родился как побочный продукт упорного поиска пути к цели, а само поведение, по оценке исследователей, оказалось осуществимым, затяжным и прежде не наблюдавшимся, причём граница между провалом и успехом местами держалась на бдительности людей, а не на технических барьерах. Кроме того, они прямо признают, что пока не могут сказать, понимал ли агент в тот момент, что действует по-настоящему, а не в учебной постановке.

Отсюда виден и ответ на популярный сценарий «ИИ сбежал». Чтобы систему нельзя было нормально отключить, ей нужно очень многое: добывать вычислительные ресурсы, запускать где-то собственные копии, сохранять доступ, получать новые учётные записи, восстанавливаться после сбоев и делать всё это не однажды в красивом тесте, а снова и снова, против людей, которые будут активно сопротивляться. В сценариях потери контроля человечество почему-то представлено одним уставшим системным администратором Васей, хотя при настоящей угрозе подключатся государства, компании, службы безопасности, провайдеры и разработчики других моделей. Нынешние системы вообще сильно зависят от серверов, электричества, сетей и разрешений, то есть от инфраструктуры, которую построили люди, и красивая гипотеза о постепенном преодолении этих зависимостей пока остаётся гипотезой.

Тем интереснее вопрос, сколько времени система способна действовать самостоятельно, и здесь есть измерения, которые я считаю самыми любопытными во всей теме. Исследовательская группа METR предложила оценивать не «ум» модели, а длину задач, которые та доводит до конца: берётся время, за которое такую задачу обычно решает человек, и определяется длина, при которой модель успешна в половине случаев. В исходной работе весной 2025 года у модели o3 этот показатель составлял около 110 минут, а с 2019 года он удваивался примерно каждые семь месяцев, причём после 2024 года, возможно, быстрее. Для Claude Opus 4.5 METR называл около четырёх часов сорока девяти минут, с очень широким доверительным интервалом от 1 часа 49 минут до 20 часов 25 минут, а раннюю версию Claude Mythos Preview, проверенную в марте 2026 года, оценили минимум в шестнадцать часов, с интервалом от 8,5 до 55 часов, то есть у верхней границы того, что METR способен измерить на своём наборе задач. Наборы задач и методика за это время уточнялись, поэтому сравнивать цифры стоит скорее как порядок величин, но порядок впечатляет: от менее двух часов к шестнадцати и более примерно за год. Measuring AI Ability to Complete Long Software Tasks +3

Обращаться с этими цифрами нужно аккуратно, и сами авторы настаивают на том же. Речь идёт о программных задачах, а горизонт определяется по половине успешных попыток, то есть по подбрасыванию монетки. METR отдельно подчёркивает, что горизонт в X часов не означает возможности доверить ИИ любую задачу короче X часов и не равен времени, которое ИИ способен работать самостоятельно, а в исходной работе агенты хуже справлялись с более запутанными и «грязными» задачами. Это, как ни странно, хорошая новость, потому что по-настоящему опасной системе мало быть умной, ей нужно быть ещё и чудовищно надёжной, а ошибка на десятом шаге длинной цепочки по-прежнему способна превратить блестящего инженера в существо, которое упорно бьётся головой в стену. Но направление движения очевидно, и главное здесь не умение решать отдельные задачи, а длительная автономность, потому что именно она позволяет отдельным способностям складываться друг с другом: сильный программист с автономностью, кибервозможности с автономностью, знания по биологии с автономностью. METR METR

Кибератаки при такой автономности выглядят так: представьте очень хорошего хакера, а затем не одного, а тысячу, причём без сна и сверхурочных, и учтите, что достаточно один раз научиться выполнять интеллектуальную операцию, чтобы потом размножать её почти бесплатно. До «ИИ выключил электричество на всей планете» отсюда, конечно, ещё как до Луны пешком, поскольку реальная инфраструктура устроена так неряшливо, что временами хочется её за это поблагодарить: разное оборудование в разных странах, техника трёх эпох в одной компании, закрытые сети, физические переключатели и люди, которые в крайнем случае придут ногами и что-нибудь отключат. Но серьёзный экономический ущерб, сбои в логистике, банках, связи и энергетике давно не выглядят фантастикой.

С биологией, на мой взгляд, всё неприятнее, потому что компьютерный вирус живёт внутри компьютерной инфраструктуры, а биологический агент, если он уже создан и хорошо передаётся, размножается сам, руками и клетками людей. Рассказы о том, что ИИ завтра создаст суперчуму, остаются неправдой: создать по-настоящему опасный агент и красиво рассуждать о молекулярной биологии совсем разные вещи, а биология любит издеваться над красивыми теориями, потому что на бумаге всё работает, а в лаборатории не работает ничего, и выясняется это лишь через множество повторений, которые невозможно записать в инструкцию. Тем не менее кое-что ИИ здесь меняет, причём сила его влияния связана не с умением самостоятельно изобрести чудовищный патоген, а с тем, что он способен стать очень сильным интеллектуальным костылём для человека: помочь найти литературу, предложить причины неудавшегося эксперимента, обсудить изменения протокола. Насколько сильно это снижает барьер, пока непонятно, и не стоит врать себе ни в одну сторону, потому что «это просто языковая модель» звучит наивно, а «любой школьник соберёт оружие на кухне» звучит нелепо.

Обе крайности в этой теме вообще выглядят одинаково глупо. Одни уже почти роют бункер, другие хохочут: «Да ваш искусственный интеллект пять лет назад пальцы на картинке нормально нарисовать не мог». Не мог, конечно, а потом научился. Бункер я, стало быть, не строю, консервы на двадцать лет не закупаю и участок в глуши на случай восстания ChatGPT приобретать не собираюсь, но и слова «расслабьтесь, это просто чат-бот» звучат примерно как «ну, это просто телефон» о современном смартфоне. Сознание при этом вполне может оказаться неважным: когда на меня едет экскаватор, мне безразлично, испытывает ли он ко мне неприязнь, мне важно, где у него тормоз.

Теперь о том, что тревожит меня больше всего, и здесь я позволю себе обратиться к собственной специальности, оговорившись сразу, что это аналогия, а не доказательство. В клинике я постоянно вижу, как зависимость складывается из шагов, каждый из которых по отдельности вполне разумен. Человек напряжён, стресс не отпускает, алкоголь расслабляет, и в этот вечер выпить действительно разумно, потому что последствия ещё не наступили и, как правило, никем не просчитываются. Никто не решает стать зависимым, каждое решение принимается ради облегчения, и только потом оказывается, что выбраться из этой цепочки очень трудно.

Мне кажется, что примерно так ИИ и получит свои полномочия. Никто не станет сидеть в тёмной комнате и произносить «сегодня мы передаём управление цивилизацией машинам». В одном месте системе разрешат сортировать почту, и это удобно, в другом позволят самой править код на сервере, что тоже удобно, в третьем она начнёт принимать решения без подтверждения человека, потому что ожидание подтверждений тормозит работу, затем её подключат к внутренней инфраструктуре компании, потом ещё куда-нибудь. Каждое решение будет логичным, все будут экономить время, деньги и человеческий труд, а потом выяснится, что система участвует в стольких процессах, что выключить её технически можно, но цена отключения стала огромной. ИИ не обязан сопротивляться выключению, если мы сами не захотим его выключать, потому что без него встаёт половина работы.

Поэтому на вопрос, боюсь ли я искусственного интеллекта, мне трудно ответить одним словом. Сценария, в котором нынешний чат-бот вырывается из телефона и захватывает планету, я не боюсь вовсе, но направление движения меня настораживает: очень сильный интеллект, всё более широкий доступ к инструментам, растущие кибервозможности, серьёзные знания в биологии и постепенно увеличивающаяся самостоятельность. Пока всё это плохо склеивается в единого автономного монстра, и слава богу, а если склеится, главным окажется не вопрос о том, станет ли он когда-нибудь сознательным, а вопрос о том, как долго и как надёжно он научится действовать без нас. Пятнадцать минут против тридцати тысяч рублей, что и говорить, очень убедительная сделка, и самое неприятное свойство таких сделок в том, что возразить против каждой из них по отдельности почти нечего.

Мой личный канал в ТГ - https://t.me/kislersworld

Канал "Доктор Кислер о зависимостях" - https://t.me/doctorkisler

Использованные материалы

International AI Safety Report 2026 (Международный отчёт о безопасности искусственного интеллекта 2026): https://internationalaisafetyreport.org/publication/international-ai-safety-report-2026

Frontier AI Trends Report (Отчёт о тенденциях развития передовых систем искусственного интеллекта): https://www.aisi.gov.uk/frontier-ai-trends-report

Incident Report: Unsanctioned Agent Behaviour During Cyber Testing (Отчёт об инциденте: несанкционированное поведение ИИ-агентов во время тестирования кибербезопасности): https://www.aisi.gov.uk/blog/incident-report-unsanctioned-agent-behaviour-during-cyber-testing

Task-Completion Time Horizons of Frontier AI Models (Временной горизонт выполнения задач передовыми моделями искусственного интеллекта): https://metr.org/time-horizons/

Measuring AI Ability to Complete Long Software Tasks (Измерение способности ИИ выполнять длинные программные задачи), Kwa et al., METR, 2025: https://arxiv.org/abs/2503.14499

Clarifying limitations of time horizon (Пояснения об ограничениях метрики временного горизонта), METR, 2026: https://metr.org/notes/2026-01-22-time-horizon-limitations/

«Я вообще не понимаю, кто я».

2026-09-29T07:37:44.848Z

Фраза, которую человек произносит с тревогой, но сама по себе она ничего не говорит о диагнозе.

Так может сказать человек после развода или переезда в другую страну. Так говорит тот, кто всю жизнь подстраивался под чужие ожидания и однажды обнаружил, что не очень понимает, чего хочет он сам. А иногда так говорит человек, чьё представление о себе меняется вместе с настроением и отношениями настолько сильно, что сегодня он уверен, что наконец нашёл себя, а через месяц не понимает, зачем вообще этим занимался, потому что это будто был не он.

В быту это часто называют спутанной идентичностью, хотя в психиатрии отдельного диагноза с таким названием нет. Речь обычно идёт о нарушении или нестабильности идентичности, то есть довольно устойчивого представления о том, кто я, какой я и куда вообще иду по жизни.

Само понятие пришло в психологию не вчера: ещё в середине двадцатого века Эрик Эриксон описал кризис идентичности как один из ключевых этапов взросления, через который проходит подросток, выбирая между связным ощущением себя и спутанностью ролей. Позже психоаналитики, изучавшие тяжёлые расстройства личности, в частности Отто Кернберг, стали использовать этот же язык уже для взрослых, у которых подобная спутанность не проходит с возрастом.

Устойчивая идентичность не означает, что человек в двадцать лет раз и навсегда решил, кто он такой, и дальше не менялся ни на йоту. Мы вполне можем сменить профессию, партнёра, взгляды, и при этом внутри сохраняется ощущение непрерывности: да, я стал другим, но это по-прежнему я.

Здоровая идентичность вообще позволяет держать в голове противоречивые вещи одновременно, быть хорошим специалистом и иногда ошибаться, любить человека и всё равно иногда сильно на него злиться. Она не железобетонная, но достаточно связная.

На приёме это иногда выглядит совсем не так драматично, как в учебнике. Женщина под пятьдесят, только что разведённая, рассказывает, что вечером решила сходить в кино одна, впервые за много лет, и полчаса простояла у расписания сеансов, не в силах выбрать фильм. Раньше выбор всегда делал муж. Дело было не в кино.

Проблемы начинаются там, где такая растерянность не проходит и разрастается. Представление о собственном характере, целях и будущем может меняться настолько резко, что в отношениях человек то ощущает себя сильным и самостоятельным, то становится почти целиком зависимым от партнёра. В англоязычной литературе для этого есть термин identity disturbance, выраженная нестабильность идентичности, и особенно хорошо это явление изучено при пограничном расстройстве личности.

Здесь и начинается одна из самых частых ошибок популярной психологии. Человек читает где-то, что нестабильная идентичность является симптомом пограничного расстройства, и уже через пять минут ставит себе этот диагноз сам. Так психиатрия не работает. Важна не одна фраза, а то, как давно это продолжается, насколько сильно меняется представление человека о себе, происходит ли это только в стрессе или почти постоянно, мешает ли это работе и отношениям, и есть ли рядом другие симптомы.

При этом «я не знаю, кто я» бывает вполне нормальной реакцией на обстоятельства. Дети выросли, брак закончился, работа перестала приносить хоть какое-то удовольствие, и вопрос «кто я без всего этого» в такой ситуации закономерен. Это может быть тяжёлым кризисом, но тяжёлое переживание само по себе ещё не расстройство. Куда важнее, способен ли человек со временем собрать из этих сомнений новое представление о себе.

Диффузия идентичности описывает трудность соединить разные стороны себя в одну картину. Психологически устойчивый человек способен одновременно думать «я хороший врач» и «сегодня я совершил глупую ошибку», и одно не отменяет другого. При выраженной нестабильности логика часто другая: раз я ошибся, значит, я вообще ни на что не годен. То же самое случается в отношениях, когда вчерашнее восхищение партнёром вдруг оборачивается ощущением, что он ужасен и всё прошлое было ложью, потому что удерживать одновременно хорошее и плохое оказывается слишком сложно. Ещё ближе к самому субъективному переживанию стоит спутанность идентичности: «не понимаю, какой я», «не понимаю, моё это решение или я снова подстроился под других». Но и это переживание само по себе ничего не диагностирует.

Отдельно, на мой взгляд, стоит отличать всё это от деперсонализации, потому что фраза «я как будто не я» звучит похоже, а смысл за ней стоит другой. При деперсонализации человек обычно прекрасно знает, кто он, помнит свою биографию и убеждения, но меняется именно ощущение себя, он словно наблюдает за собой со стороны или слышит собственный голос как будто чужой.

Чёткой границы между нормой и расстройством здесь нет. Специалисты до сих пор спорят, где именно на этом континууме заканчивается тяжёлый, но нормальный кризис и начинается нарушение функционирования личности, и я не уверен, что этот спор вообще когда-нибудь закончится, потому что психика меняется не дискретно, а плавно, а диагностике всё равно приходится проводить где-то границу. На одном конце вполне устойчивый человек, который при этом способен меняться. Дальше временный кризис после тяжёлых событий, потом зависимость представления о себе от отношений и обстоятельств, а где-то ещё дальше состояния, при которых человек годами не может понять, кто он.

Специалисту обычно интереснее не вопрос, есть ли у человека спутанная идентичность, а вопрос, что именно происходит с его ощущением себя, как давно это продолжается и как это влияет на жизнь.

Женщина у расписания сеансов, кстати,не была больна!

Ей просто впервые за много лет пришлось спросить у себя, что она сама хочет посмотреть.

Мой личный канал в ТГ - https://t.me/kislersworld

Канал "Доктор Кислер о зависимостях" - https://t.me/doctorkisler

«Этого не может быть». Почему самые невероятные угрозы мы замечаем слишком поздно

2026-09-13T19:58:55.785Z

Есть довольно устойчивая особенность нашего мышления: оценивая вероятность какого-то события как невысокую, мы почти перестаём задумываться над второй частью задачи, а именно над тем, что произойдёт, если это событие всё-таки случится. Если же событие вдобавок выглядит фантастическим, мозг нередко делает ещё один шаг, уже совершенно незаконный с точки зрения логики, превращая честное «я не представляю, как такое возможно» в куда более самоуверенное «такого не может быть».

Поводом об этом написать стала новость, которая появилась на этой неделе: в интервью Fortune глава OpenAI Сэм Альтман на прямой вопрос ответил, что появление системы искусственного интеллекта, которая выйдет из-под человеческого контроля, представляется ему абсолютно возможным, и добавил, что компания пока не готова продвигать возможности моделей дальше без дополнительного прогресса в их управляемости и предсказуемости (Fortune, 12 сентября 2026 года). Можно относиться к подобным прогнозам как угодно, считать их преувеличенными, спорить о вероятностях, требовать доказательств, и, более того, именно так и следует поступать. Но меня здесь интересует другое: реакция обычного человека на саму формулировку «искусственный интеллект выходит из-под человеческого контроля» слишком часто сводится к одной мысли, что это уже фантастика, а вот здесь и начинается интересная психология.

Большую часть жизни мы оцениваем вероятность событий не при помощи формул, а глядя на собственный опыт: я прожил пятьдесят лет, и такого не происходило, мои родители прожили жизнь, и такого не происходило, никто из знакомых этого не видел, следовательно, вероятность ничтожна. Правда, последнее утверждение совершенно не следует из предыдущих.

Исследования принятия решений описывают любопытный эффект, который называют description-experience gap, разрывом между решениями, основанными на описании риска, и решениями, основанными на собственном опыте. Когда человеку сообщают, что вероятность очень плохого результата составляет один процент, он способен учитывать этот риск, но если он должен узнать о вероятности из собственного опыта, редкие события начинают недооцениваться. Причина довольно прозаична: в небольшой выборке личного опыта редкое событие чаще всего просто не встречается.

В крупном метаанализе Вульфа, Мергенталер-Кансеко и Хертвига, объединившем более 70 тысяч решений свыше шести тысяч участников, один из главных выводов состоял именно в этом: при обучении на собственном опыте люди слишком мало исследуют ситуацию и поэтому нередко просто не сталкиваются с редким исходом, из-за чего он получает меньший вес, чем заслуживает в соответствии с реальной вероятностью (Wulff, Mergenthaler-Canseco, Hertwig, Psychological Bulletin, 2018).

Иначе говоря, если катастрофа ещё не происходила, наш мозг начинает использовать само её отсутствие в прошлом как доказательство её невозможности в будущем, хотя это могут быть совершенно разные вещи.

В психологии катастроф есть понятие normalcy bias, которое обычно переводят как ошибка нормальности: человек получает тревожные сигналы, но интерпретирует их так, чтобы сохранить прежнюю картину происходящего. И в обычной жизни подобная стратегия даже полезна, ведь большинство необычных звуков ночью действительно не означают начало катастрофы, а большинство тревожных прогнозов не реализуются в худшей форме. Если бы на каждый необычный сигнал мы реагировали как на начало конца света, нормальная жизнь была бы попросту невозможна.

Проблема возникает в тех редких случаях, когда окружающий мир действительно перестал быть нормальным, а мозг продолжает подгонять новые данные под старую модель. Хорошо эту ловушку иллюстрирует история одиннадцатого сентября 2001 года.

По данным Национального института стандартов и технологий США, основанным на телефонных интервью почти с девятьюстами выжившими сотрудниками башен Всемирного торгового центра, люди, которым в итоге удалось выбраться, в среднем ждали около шести минут после того, как в здание врезался самолёт, прежде чем начать спускаться по лестнице, а некоторые медлили до сорока пяти минут, продолжая звонить коллегам, дособирать вещи или завершать начатую работу (Kuligowski, Mileti, Fire Safety Journal, 2009).

Обзор исследований поведения при пожарах и чрезвычайных ситуациях, отдельно разбирающий именно эвакуацию из башен-близнецов, связывает такую задержку, среди прочего, с тенденцией интерпретировать неоднозначные признаки катастрофы как обычное происшествие и тем самым недооценивать её вероятность и серьёзность (Kinateder et al., Fire Science Reviews, 2015).

Любопытно, что похожая проблема проявилась и на институциональном уровне ещё до самой атаки. Комиссия, расследовавшая причины трагедии, позднее назвала «неудачу воображения» наиболее важным из нескольких системных провалов американского государства: разрозненные сигналы об угрозе существовали, но сложить их в единую картину оказалось чрезвычайно трудно именно потому, что сама эта картина не укладывалась в привычные представления о том, как может выглядеть нападение (9/11 Commission Report).

Это, конечно, не означает, что задержка эвакуации отдельных людей и ошибки огромной системы национальной безопасности объясняются одним и тем же психологическим механизмом. Но в обоих случаях виден общий мотив: чем необычнее событие, тем меньше у нас подходящего опыта, чем меньше опыта, тем труднее представить событие реальным, а чем труднее его представить, тем легче решить, что вероятность практически равна нулю.

Здесь стоит отдельно разобраться с ещё одной путаницей, которую мы совершаем постоянно. Слово «невероятно» в обычной речи имеет два совершенно разных смысла: математический, означающий, что вероятность события очень мала, и психологический, означающий всего лишь, что нам трудно представить, как такое вообще может произойти.

А мозг очень любит путать одно с другим.

Хотя способность человека представить событие ничего не говорит о его объективной вероятности.

До появления ядерного оружия уничтожение города одной бомбой выглядело фантастикой, до полёта человека в космос само это предложение звучало как сюжет Жюля Верна, а до появления смартфонов устройство, лежащее в кармане и позволяющее мгновенно связаться по видео с человеком на другом континенте, получить спутниковую карту любой улицы и одновременно иметь доступ почти ко всему накопленному человечеством знанию, выглядело бы достаточно неправдоподобно, тогда как сегодня ребёнок воспринимает это как обычный телефон.

Здесь невольно вспоминается талебовский «чёрный лебедь», хотя было бы неправильно называть так любое неожиданное технологическое событие. У Нассима Талеба этот термин имеет более конкретный смысл: речь идёт о крайне необычном событии с огромными последствиями, которое находится за пределами обычных ожиданий, а после того, как оно уже произошло, люди довольно быстро находят ему объяснение и начинают воспринимать случившееся как куда более предсказуемое, чем оно казалось заранее.

Для нашего разговора здесь важно другое: Талеб очень точно уловил человеческую склонность судить о границах возможного по тому, что уже происходило. Наша интуиция вообще неплохо оценивает события внутри знакомого мира, но значительно хуже работает там, где меняется сам мир.

Здесь важно не впасть и в противоположную крайность: из всего сказанного вовсе не следует, что нужно начинать бояться любого фантастического сценария. Человеческое восприятие риска далеко от идеального в обе стороны, и иногда мы редкие события недооцениваем, а иногда, наоборот, резко переоцениваем.

Работы Пола Словика и классические исследования Тверски и Канемана показали, что оценка риска зависит не только от статистической вероятности, но и от доступности образов, эмоциональной окраски, ощущения контролируемости и других характеристик угрозы (Slovic, Science, 1987; Tversky, Kahneman, Science, 1974), поэтому авиакатастрофа, террористический акт или редкое осложнение лечения вполне способны субъективно казаться гораздо вероятнее сразу после яркой новости о них.

Получается красивый парадокс: редкое событие, о котором нам постоянно рассказывают, мы способны переоценивать, а редкое событие, которого мы никогда не наблюдали, способны недооценивать. Поэтому рациональное отношение к риску означает вовсе не «бояться всего», а нечто совсем другое, а именно не использовать собственное чувство правдоподобия в качестве измерительного прибора вероятности.

Есть и ещё один момент, особенно важный в разговорах о новых технологиях, войнах, эпидемиях, климатических катастрофах, ядерных авариях и других событиях с потенциально огромным ущербом: вероятность нельзя рассматривать отдельно от последствий.

Представим два риска, первый из которых имеет вероятность 20%, но последствия неприятные и ограниченные, а второй имеет вероятность всего 0,5%, зато последствия катастрофические. Интуитивно человеку хочется отбросить второй вариант, сказав себе, что это же всего полпроцента.

Но для управления риском одной вероятности недостаточно. Нас интересуют как минимум вероятность и масштаб последствий вместе.

Именно поэтому существуют пожарные выходы в зданиях, где почти наверняка никогда не будет пожара, а самолёты оборудованы аварийными системами, которые за весь срок эксплуатации конкретного борта могут ни разу не понадобиться. Иногда именно тяжесть возможного исхода делает оправданными меры предосторожности даже при небольшой вероятности события.

История Fukushima показывает особенно наглядный вариант этой проблемы. Первоначальные оценки угрозы цунами во многом опирались на ограниченный набор исторических наблюдений, однако позднее расчёты уже указывали на возможность значительно более высокой волны. То есть проблема состояла не просто в том, что однажды пришло совершенно непредсказуемое цунами, которое никто не мог себе представить: данные о потенциально более тяжёлом сценарии появлялись, но не были в достаточной мере превращены в инженерные решения.

После аварии Международное агентство по атомной энергии сформулировало один из важнейших уроков Fukushima предельно ясно: опора преимущественно на исторические данные недостаточна для оценки экстремальных природных угроз, поскольку период человеческих наблюдений может быть слишком короток по сравнению с интервалами между редкими событиями. Иначе говоря, отсутствие чего-либо в доступной исторической выборке ещё не определяет границы физически возможного.

В этом и состоит особенно неприятная ловушка. Мы смотрим назад, видим десятилетия или даже столетия наблюдений и испытываем ощущение надёжности, хотя статистически перед нами может быть всего лишь очень короткий фрагмент гораздо более длинного процесса.

Сегодня разговор о потере контроля над высокоавтономными системами действительно напоминает научную фантастику, но интересная деталь в том, что этот риск обсуждают уже не только философы, футурологи или авторы антиутопий.

OpenAI официально относит loss of control, потерю человеческого контроля над системой, к категориям рисков, которые требуют оценки и управления, и в опубликованной компанией в мае 2026 года Frontier Governance Framework наряду с киберрисками, биологическими и химическими угрозами и вредоносной манипуляцией отдельно рассматривается именно риск потери контроля (OpenAI, Frontier Governance Framework, 28 мая 2026 года).

Разумеется, это не доказательство того, что такой сценарий обязательно реализуется, и даже не доказательство того, что его вероятность велика. Но это хороший пример принципиально другой позиции, при которой вместо «этого не может произойти» звучит совсем другое: мы не знаем точно, насколько это вероятно, а значит, должны исследовать вероятность до того, как узнаем ответ экспериментальным путём.

И эта разница мне кажется чрезвычайно важной.

Иногда фантастика становится реальностью не потому, что фантасты хорошо предсказывают будущее, а потому, что технологическое развитие постоянно создаёт ситуации, которых человеческий мозг раньше просто не встречал.

Мы привыкли оценивать будущее, продолжая линию прошлого: завтра примерно похоже на сегодня, следующий год примерно похож на предыдущий, и если чего-то никогда не происходило, значит, наверное, не произойдёт и завтра. В спокойной среде это довольно эффективная стратегия, но в эпоху быстрых технологических изменений она становится значительно менее надёжной, потому что иногда меняется не вероятность знакомого события, а сам набор событий, которые вообще возможны.

Поэтому фраза «такого раньше никогда не было» в некоторых ситуациях должна не успокаивать, а заставлять внимательнее посмотреть на данные.

И речь идёт не о том, чтобы паниковать, придумывать себе апокалипсис или верить каждому страшному прогнозу, а о том, чтобы перестать заменять анализ фразой «это невозможно, потому что невозможно».

Мне вообще кажется, что одна из самых опасных человеческих ошибок выглядит очень невинно: мы принимаем невозможность представить событие за невозможность самого события, хотя история технологий, катастроф и человеческих ошибок неоднократно показывала, что это далеко не одно и то же. Сотрудники башен-близнецов, продолжавшие звонить коллегам вместо того, чтобы бежать, разведка, не сумевшая сложить разрозненные сигналы в цельную картину, и японские инженеры, спроектировавшие дамбу по меркам волны, которая прежде никогда не приходила, ошиблись по одной и той же причине, и обошлась эта ошибка каждый раз по-настоящему дорого. Стоит держать это в голове, когда речь заходит о системе, которая, по признанию собственных создателей, теоретически способна выйти из-под контроля: обещание, что этого не может случиться, стоит ровно столько же, сколько в своё время стоило обещание, что выше определённой отметки волна никогда не поднимется.

Мой личный канал в ТГ - https://t.me/kislersworld

Канал "Доктор Кислер о зависимостях" - https://t.me/doctorkisler

Таблетка вместо сна, или что насторожило FDA в новом лекарстве от нарколепсии.

2026-09-12T20:04:18.825Z

Лекарствам, которые слишком хорошо справляются с симптомом, довольно быстро становится тесно в границах того диагноза, ради которого их создавали, и с овепорекстоном, новым препаратом от нарколепсии 1-го типа, судя по всему, происходит именно это.

В августе 2026 года FDA одобрило овепорекстон под торговым названием Orzeyful для лечения нарколепсии 1-го типа у взрослых (FDA: одобрение Orzeyful, 5 августа 2026 года). При этом заболевании разрушены нейроны, вырабатывающие орексин, вещество, отвечающее за поддержание бодрствования, из-за чего у человека возникает патологическая дневная сонливость, а у части пациентов ещё и катаплексия, внезапная потеря мышечного тонуса, обычно спровоцированная сильной эмоцией. Сам орексин (у него есть и второе имя, гипокретин) открыли в 1998 году сразу две независимые лаборатории, причём почти одновременно и совершенно разными путями: одна искала новые гены, экспрессирующиеся в гипоталамусе, другая, под руководством Такеши Сакураи, тестировала орфанные рецепторы на клеточных культурах (PMC: история открытия орексина/гипокретина). Название «орексин» происходит от греческого orexis, аппетит, потому что первым делом у вещества заметили способность усиливать чувство голода у крыс, и лишь потом выяснилось, что его главная работа связана вовсе не с едой, а с тем, чтобы мозг вообще не засыпал. Удивительнее всего здесь масштаб: за поддержание бодрствования у всего человека отвечает буквально несколько тысяч нейронов, сосредоточенных в узкой полоске гипоталамуса, которые тем не менее дотягиваются своими отростками почти до всех отделов мозга и регулируют заодно питание, тревогу и, как выяснится чуть ниже, систему вознаграждения (Pizza et al., Journal of Sleep Research, 2022).

Овепорекстон воздействует именно на эту систему, и в этом его принципиальное отличие от привычных психостимуляторов. Он не просто немного подстёгивает нервную систему, как это делают классические стимуляторы, а восполняет нехватку сигнала в одном из механизмов самой болезни. В клинических испытаниях пациенты становились заметно бодрее, дольше не засыпали в специальных тестах на поддержание бодрствования и реже испытывали катаплексию, а для человека с нарколепсией такая перемена вполне способна означать совершенно другое качество жизни. Исследование опубликовано в New England Journal of Medicine, и результаты выглядят многообещающе (PubMed: Oveporexton in Narcolepsy Type 1, DOI: 10.1056/NEJMoa2405847).

Но дальше возникает вполне предсказуемый вопрос. Если препарат помогает не засыпать человеку с тяжёлым заболеванием, много ли времени потребуется до того момента, когда его начнут использовать здоровые люди, которым просто жалко тратить время на сон? Сценарий нетрудно представить: четыре-пять часов сна, утром таблетка, а дальше полный рабочий день, экзамен, ночное дежурство, запуск проекта или просто ощущение, что сегодня непременно нужно успеть больше, чем позволяет уставший организм.

Стоит вспомнить, что подобная модель применения бодрящих веществ уже проверялась на практике, причём не в фантазиях футурологов, а в истории военной авиации. Лётчики принимают стимуляторы для борьбы с усталостью ещё со времён Второй мировой войны, когда амфетамин перед долгими вылетами получали и немецкие, и американские экипажи, а с 1960 года ВВС США официально санкционировали применение декстроамфетамина, известного пилотам как «go pills», в продолжительных миссиях (Airpower Journal: применение стимуляторов в лётных операциях). Практика то запрещалась, то возвращалась, а в апреле 2002 года получила трагическое подтверждение опасений критиков: два американских пилота, принимавшие декстроамфетамин во время многочасовой миссии над Афганистаном, по ошибке сбросили бомбу на канадских военных, и защита на суде прямо указывала на препарат как на одну из причин случившегося (CBC: история go-pills и трагедия под Кандагаром). Показательно, что уже через пару лет военные врачи попробовали заменить декстроамфетамин на модафинил именно в надежде получить сопоставимую бодрость без такой же остроты побочных эффектов, а это тот самый модафинил, вокруг которого в гражданской жизни выросла совершенно отдельная легенда.

В массовом представлении модафинил давно существует как таблетка, будто бы делающая здорового человека умнее и продуктивнее. Но когда его влияние на когнитивные функции проверяют в контролируемых исследованиях, эффект оказывается куда скромнее легенды: метаанализ 19 плацебо-контролируемых исследований показал у здоровых людей без депривации сна лишь небольшой суммарный эффект (PubMed: метаанализ модафинила у здоровых людей). Для темы зависимости это важный нюанс, поскольку закреплению поведения вовсе не обязательно требуется, чтобы препарат действительно делал человека значительно эффективнее. Порой достаточно того, что без него человеку начинает казаться, будто он уже не справляется так же хорошо, как раньше.

У самого овепорекстона поводов для настороженности заметно больше, чем было у модафинила в своё время, и FDA сформулировало это прямо в инструкции, в разделе Drug Abuse and Dependence: у вещества есть потенциал злоупотребления, а его применение может привести к расстройству, связанному с употреблением психоактивных веществ, вплоть до зависимости (Официальная инструкция FDA к Orzeyful). Это не формальная фраза для подстраховки. Потенциал злоупотребления специально проверяли у людей с опытом рекреационного употребления стимуляторов, которым по очереди давали разные дозы овепорекстона, плацебо и фентермин, и субъективная привлекательность препарата оказалась выше, чем у плацебо, а часть участников отмечала настоящую эйфорию (FDA: данные исследования Human Abuse Potential). Поэтому регулятор отдельно рекомендует врачам следить за повышением дозы и поведением, характерным для поиска препарата, особенно у пациентов, ранее злоупотреблявших амфетаминами, метилфенидатом или кокаином. Показательно и то, что само одобрение FDA пока не открыло препарату дорогу на рынок: контролируемый статус овепорекстона ещё предстоит определить Управлению по борьбе с наркотиками (DEA), и, согласно официальному письму об одобрении, Orzeyful нельзя будет продавать до тех пор, пока DEA не опубликует соответствующее решение в Федеральном реестре (Письмо FDA об одобрении Orzeyful).

С точки зрения нейробиологии в этой находке нет ничего случайного. Орексиновые нейроны не просто будят кору больших полушарий, они напрямую подключены к дофаминовой системе вознаграждения: их отростки достигают вентральной тегментальной области, узла мозга, отвечающего за мотивацию и влечение, способны усиливать выброс дофамина и участвуют в механизмах рецидива после воздержания от психоактивных веществ (PubMed: обзор роли орексина в системе вознаграждения и зависимости). Иными словами, система, которую стимулирует овепорекстон, устроена так, что бодрость и желание в ней завязаны на одни и те же нейронные пути, и удивляться тому, что средство для бодрствования способно вызывать нечто похожее на кайф, примерно так же странно, как удивляться тому, что вода мокрая.

При этом объявлять овепорекстон новым уличным наркотиком было бы точно таким же упрощением, как делать вид, что проблемы не существует. Препарат слишком новый, чтобы знать реальную частоту зависимости при длительном применении, особенно у здоровых людей, а выраженного синдрома физической отмены в клинических испытаниях пока не описано. Но наркология никогда не сводила проблему только к синдрому отмены.

Зависимость гораздо чаще начинается не с погони за эйфорией, а с куда менее драматичного сценария, в котором человеку просто нужно нормально отработать день после четырёх часов сна, затем препарат оказывается кстати перед следующей нагрузкой, а спустя какое-то время начинает приниматься почти автоматически, пока не появляется отчётливое ощущение, что без него концентрация хуже, энергии меньше и вообще «я не тот». Люди вообще употребляют вещества далеко не только ради удовольствия: одно помогает не тревожиться, другое заснуть, третье меньше чувствовать боль или легче переносить неловкую социальную ситуацию, а здесь функция другая, позволяющая меньше считаться с усталостью и продолжать работать. Если человек раз за разом использует препарат именно так, привычка способна закрепиться очень быстро, причём внешне всё будет выглядеть вполне респектабельно: ни вечеринок, ни рекреационного употребления, только работа, дедлайны и желание быть эффективнее.

У этой истории есть и ещё одна сторона, которая в разговорах о «таблетке вместо сна» обычно теряется: подавить сонливость и по-настоящему возместить недостаток сна вовсе не одно и то же. Можно чувствовать себя бодрее и при этом оставаться человеком, который попросту плохо спал, ведь сама сонливость лишь один из сигналов, которые организм подаёт при нехватке сна, тогда как ограничение сна отдельно бьёт по памяти, устойчивому вниманию и скорости реакции. Метаанализ 39 исследований показал ухудшение формирования памяти при ограничении сна до 3–6,5 часа (PubMed: систематический обзор ограничения сна и памяти), а другой метаанализ, объединивший 44 исследования, обнаружил, что даже одна ночь с ограниченным сном ухудшает устойчивое внимание и замедляет реакцию (PubMed: последствия одной ночи ограниченного сна). Получается, что человек вполне может субъективно чувствовать себя прилично и одновременно объективно работать хуже, чем ему самому кажется, а таблетка, снимающая ощущение сонливости, никак не возвращает эти утраченные когнитивные ресурсы обратно.

У овепорекстона есть и ещё одна неприятная особенность: по объединённым данным испытаний III фазы бессонница возникала более чем у половины пациентов, получавших препарат, против примерно одного процента на плацебо (FDA: нежелательные явления Orzeyful). Для лекарства, усиливающего бодрствование, в этом нет ничего особенно удивительного, но стоит представить себе немедицинское применение, и вырисовывается неприятная петля: человек мало спит, потому что много работает, принимает препарат, чтобы не чувствовать сонливость, из-за этого хуже засыпает вечером, дефицит сна растёт, а наутро таблетка снова кажется единственным разумным выходом. Пока это лишь правдоподобный сценарий, а не доказанный типичный исход применения овепорекстона, но с точки зрения аддиктологии такая схема выглядит очень знакомо.

Третья параллель, которая напрашивается сама собой, это история Ozempic. Семаглутид создавался для лечения сахарного диабета 2-го типа, позже получил отдельное показание для снижения веса под брендом Wegovy, и эффективность здесь вполне реальна и доказана, но затем препарат довольно быстро вышел за пределы медицинского контекста и стал частью массовой культуры, а название конкретного лекарства почти превратилось в обозначение самой идеи фармакологического управления весом. Интереснее здесь не офф-лейбл применение как таковое, а то, насколько быстро меняется отношение к нормальным физиологическим сигналам, стоит только появиться возможности эффективно на них воздействовать: с аппетитом это уже произошло, и если его можно фармакологически приглушить, немедленно возникает вопрос, почему бы этого не сделать. С сонливостью потенциально способно случиться нечто похожее, хотя при нарколепсии патологическая сонливость действительно является симптомом болезни и лечение вполне логично, тогда как у здорового человека, которому хочется спать после четырёх часов сна, никакой патологии нет, а есть банальный сигнал организма о том, что он не выспался. Проблема начинается ровно в тот момент, когда этот сигнал начинают воспринимать не как нормальную физиологию, а как досадную помеху продуктивности.

Есть у этой истории и социальная сторона, которая в итоге тревожит меня даже сильнее фармакологической. Если достаточно эффективные средства для поддержания бодрствования действительно начнут использовать здоровые люди, они постепенно способны изменить само представление о нормальной нагрузке: сотрудник, которому нужно восемь часов сна, рядом с коллегой, способным фармакологически выдерживать четырнадцатичасовой рабочий день, рискует выглядеть менее мотивированным, студент, решивший выспаться перед экзаменом, может почувствовать себя странно рядом с теми, кто готовится всю ночь с таблеткой, а врач после ночного дежурства вместо вопроса, можно ли вообще продолжать работать, получит совсем другой вопрос: почему бы просто не принять препарат. История go-pills показала, что подобная нормализация способна укорениться внутри целого института даже при задокументированных трагических последствиях, а история Ozempic показала, как быстро лекарство может перестать быть только лекарством и превратиться в часть культуры. С препаратами бодрствования способна произойти похожая вещь, только на этот раз вмешательство затронет не аппетит и массу тела, а саму границу между нагрузкой и восстановлением.

Ничего из этого не означает, что овепорекстон плохой препарат: для людей с нарколепсией он, напротив, способен стать одним из самых значимых средств последних лет, и медицинская польза этого никак не отменяет. Наркология вообще постоянно имеет дело именно с такими веществами, которые прекрасно решают одну задачу и одновременно создают риск при совершенно другом сценарии применения, и меня в этой истории интересует не то, заменит ли овепорекстон сон (скорее всего, нет), а то, что произойдёт, когда здоровый человек получит возможность достаточно надёжно заглушать ощущение, что ему пора спать, и начнёт делать это регулярно. Показательно, что даже несколько тысяч крошечных нейронов, отвечающих у нас за бодрствование, устроены так, что тронуть их означает потревожить заодно и систему желания, а FDA, судя по всему, разглядело в этом достаточно поводов для беспокойства, чтобы прописать предупреждение прямо в инструкции и передать судьбу препарата уже не только медицинским, но и контролирующим наркооборот инстанциям. Остальное, вероятно, станет ясно уже после того, как Orzeyful получит расписание DEA и окажется на полках специализированных аптек, а вместе с ним придёт и ответ на вопрос, умеет ли общество удерживаться в границах медицинского показания там, где раньше это удавалось нечасто.

Мой личный канал в ТГ - https://t.me/kislersworld

Канал "Доктор Кислер о зависимостях" - https://t.me/doctorkisler

Чемодан.

2026-09-02T15:59:01.502Z

В ОВИРе эта сука мне и говорит:

— Каждому отъезжающему полагается три чемодана. Такова установленная норма. Есть специальное распоряжение министерства.

Возражать не имело смысла. Но я, конечно, возразил:

— Всего три чемодана?! Как же быть с вещами?

— Например?

— Например, с моей коллекцией гоночных автомобилей?

— Продайте, — не вникая, откликнулась чиновница.

Затем добавила, слегка нахмурив брови:

— Если вы чем-то недовольны, пишите заявление.

— Я доволен, — говорю.

После тюрьмы я был всем доволен.

— Ну, так и ведите себя поскромнее...

Через неделю я уже складывал вещи. И, как выяснилось, мне хватило одного-единственного чемодана.

Я чуть не зарыдал от жалости к себе. Ведь мне тридцать шесть лет. Восемнадцать из них я работаю. Что-то зарабатываю, покупаю. Владею, как мне представлялось, некоторой собственностью. И в результате — один чемодан. Причем, довольно скромного размера. Выходит, я нищий? Как же это получилось?!

Книги? Но, в основном, у меня были запрещенные книги. Которые не пропускает таможня. Пришлось раздать их знакомым вместе с так называемым архивом.

Рукописи? Я давно отправил их на Запад тайными путями.

Мебель? Письменный стол я отвез в комиссионный магазин. Стулья забрал художник Чегин, который до этого обходился ящиками. Остальное я выбросил.

Так и уехал с одним чемоданом. Чемодан был фанерный, обтянутый тканью, с никелированными креплениями по углам. Замок бездействовал. Пришлось обвязать мой чемодан бельевой веревкой.

Когда-то я ездил с ним в пионерский лагерь. На крышке было чернилами выведено: "Младшая группа. Сережа Довлатов". Рядом кто-то дружелюбно нацарапал: "говночист". Ткань в нескольких местах прорвалась.

Изнутри крышка была заклеена фотографиями. Рокки Марчиано, Армстронг, Иосиф Бродский, Лоллобриджида в прозрачной одежде. Таможенник пытался оторвать Лоллобриджиду ногтями. В результате только поцарапал.

А Бродского не тронул. Всего лишь спросил — кто это? Я ответил, что дальний родственник...

Шестнадцатого мая я оказался в Италии. Жил в римской гостинице "Дина". Чемодан задвинул под кровать.

Вскоре получил какие-то гонорары из русских журналов. Приобрел голубые сандалии, фланелевые джинсы и четыре льняные рубашки. Чемодан я так и не раскрыл.

Через три месяца перебрался в Соединенные Штаты. В Нью-Йорк. Сначала жил в отеле "Рио". Затем у друзей во Флашинге. Наконец, снял квартиру в приличном районе. Чемодан поставил в дальний угол стенного шкафа. Так и не развязал бельевую веревку.

Прошло четыре года. Восстановилась наша семья. Дочь стала юной американкой. Родился сынок. Подрос и начал шалить. Однажды моя жена, выведенная из терпения, крикнула:

— Иди сейчас же в шкаф!

Сынок провел в шкафу минуты три. Потом я выпустил его и спрашиваю:

— Тебе было страшно? Ты плакал?

А он говорит:

— Нет. Я сидел на чемодане.

Тогда я достал чемодан. И раскрыл его.

Сверху лежал приличный двубортный костюм. В расчете на интервью, симпозиумы, лекции, торжественные приемы. Полагаю, он сгодился бы и для Нобелевской церемонии. Дальше — поплиновая рубашка и туфли, завернутые в бумагу. Под ними — вельветовая куртка на искусственном меху. Слева — зимняя шапка из фальшивого котика. Три пары финских креповых носков. Шоферские перчатки. И наконец — кожаный офицерский ремень.

На дне чемодана лежала страница "Правды" за май восьмидесятого года. Крупный заголовок гласил: "Великому учению — жить!". В центре — портрет Карла Маркса.

Школьником я любил рисовать вождей мирового пролетариата. И особенно — Маркса. Обыкновенную кляксу размазал — уже похоже...

Я оглядел пустой чемодан. На дне — Карл Маркс. На крышке — Бродский. А между ними — пропащая, бесценная, единственная жизнь.

Я закрыл чемодан. Внутри гулко перекатывались шарики нафталина. Вещи пестрой грудой лежали на кухонном столе. Это было все, что я нажил за тридцать шесть лет. За всю мою жизнь на родине. Я подумал — неужели это все? И ответил — да, это все.

И тут, как говорится, нахлынули воспоминания. Наверное, они таились в складках этого убогого тряпья. И теперь вырвались наружу. Воспоминания, которые следовало бы назвать — "От Маркса к Бродскому". Или, допустим — "Что я нажил". Или, скажем, просто — "Чемодан"...
_____
Сергей Довлатов, «Чемодан», 1986.

НАРОД ТУП?

2026-09-01T10:30:58.827Z

Народ туп? (ответ на пост Валерия Бочкова)

Фраза «народ туп» по-своему очень соблазнительна. Честно? Сам периодически скатываюсь в подобное!

Особенно после очередного разговора с человеком, который совершенно не понимает предмета, но уже знает, кто виноват, что нужно сделать с экономикой и чем закончится война. Иногда хочется махнуть рукой и согласиться: ну да, наверное, всё действительно так просто. Для вас блин всё всегда "просто" .

Но есть в этой формуле одна вещь, которая меня давно смущает. Человек, произносящий «народ туп», почти никогда не включает в этот народ самого себя. И я в том числе, когда меня "заносит" в эту сторону)

Мы как бы автоматически оказывается снаружи, среди тех немногих, кто разобрался. И вот это уже подозрительно. Потому что история не очень подтверждает существование отдельной касты людей, защищённых образованием, интеллектом или хорошим вкусом от коллективной глупости. Среди сторонников самых безумных политических идей всегда хватало профессоров, писателей, врачей, инженеров и людей, прекрасно знавших, кто написал «Парсифаля».

Мне поэтому кажется, что вопрос вообще поставлен неправильно. Проблема не в том, умён народ или глуп. Проблема в другом: насколько хорошо человеческий мозг, любой человеческий мозг, справляется с вещами вроде макроэкономики, войн, миграции, эпидемий или управления современным государством?

Здесь у меня оптимизма немного, если честно.

Не потому, что человек какой-то особенно неудачный продукт эволюции. Наоборот, судя по тому, что нас уже восемь миллиардов и мы успели довольно основательно переделать планету под себя, конструкция получилась вполне успешная. Правда, в последнее время эту нашу конструкцию нехило так шатает ( Возможно , потому что задачи изменились слишком сильно.

Попробуйте, например, понять, что будет с экономикой страны через два года после резкого повышения процентной ставки. Нужно учесть инфляцию, кредитование, курс валюты, инвестиции, импорт, ожидания бизнеса, поведение населения, состояние мировой экономики и ещё десятки вещей, причём сами люди, узнав о происходящем, начинают вести себя иначе и тем самым меняют прогноз. Можно десятилетиями заниматься экономикой и всё равно ошибиться.

А ответ нужен сегодня, желательно такой, который можно объяснить за пару минут.

«Цены выросли потому, что у власти идиоты» воспринимается куда легче, чем длинный разговор о денежной массе, дефиците бюджета, импорте, производительности труда и ожиданиях населения. Точно так же гораздо легче объяснить все беды страны мигрантами, санкциями, олигархами, американцами, китайцами или кем-нибудь ещё, чем признать довольно неприятную вещь: иногда происходящее имеет сразу много причин, некоторые из них нам неизвестны, а часть последствий мы вообще сможем понять только задним числом. Это не убирает очевидное морально-этическое, скажем так. Например, терроризм или захватические войны..

И всё же, и всё же . Я снова о любви к "простым" объяснениям!

Попробуйте сделать вирусным ролик со словами: «Имеющиеся данные неоднозначны, причинная связь окончательно не установлена, эффект, вероятно, зависит от нескольких дополнительных факторов».

А теперь: «От вас скрывают правду».

Думаю, результат понятен без эксперимента.

Но если всё свести к недостатку образования, мы опять попадём в ту же ловушку.

Во время пандемии коронавирусной инфекции это можно было наблюдать почти лабораторно. В публичное пространство внезапно вышло огромное количество чрезвычайно образованных людей, которые с потрясающей уверенностью рассуждали о вирусологии, иммунологии, эпидемиологии и эффективности лекарств, не имея к этим областям никакого профессионального отношения.

Причём образование часто не уменьшало уверенность. Иногда оно просто делало аргументацию красивее.

Вообще умный человек имеет одно преимущество, которое почему-то не всегда считают опасным: он очень хорошо умеет находить аргументы. И если сначала появилась убеждённость, а уже потом начался поиск доказательств, высокий интеллект не обязательно спасает. Иногда он просто позволяет построить вокруг своей идеи более красивое здание.

Наверное, каждый видел это со стороны. Особенно легко замечать такие вещи у людей с противоположными политическими взглядами. Человек выбирает удобные факты, доверяет источнику потому, что тот подтвердил его мнение, прощает «своему» то, за что вчера возмущался «чужим». Именно поэтому многие вполне себе умные немцы оправдывали политику Гитлера..

Со своими убеждениями всё почему-то сложнее.

Я не думаю, что отсюда следует популярная иногда идея: раз большинство плохо разбирается в сложных вопросах, надо просто передать решения специалистам. В чём-то это кажется очевидным. Экономикой действительно лучше заниматься экономисту, а эпидемиологией эпидемиологу, а не результатам опроса в Telegram.

Только эксперты тоже ошибаются, иногда годами и целыми профессиональными сообществами. Кроме того, экспертность имеет довольно жёсткие границы. Прекрасный хирург не становится специалистом по международным отношениям после получения профессорского звания, а миллиардер не приобретает вместе с состоянием знания в вирусологии. Даже Нобелевская премия не делает человека универсальным специалистом по устройству мира, хотя некоторым лауреатам, кажется, об этом забывают сообщить.

И есть ещё более неприятное обстоятельство: на часть общественных вопросов эксперт вообще не может дать окончательного ответа.

Экономист способен попытаться рассчитать последствия повышения налогов. Но он не установит научным методом, какой уровень неравенства справедлив. Врач может оценить пользу и риск медицинского вмешательства, но вопрос о том, насколько государство вправе ограничивать свободу человека ради общественной безопасности, уже не является чисто медицинским. Там появляются право, политика, мораль, интересы разных групп. Можно собрать за одним столом лучших специалистов мира и всё равно не получить формулы, которая скажет, какое решение «правильное».

Вот примерно здесь мне и становится по-настоящему интересно.

Если нельзя полностью положиться ни на большинство, ни на образованное меньшинство, ни даже на экспертов, то на чём вообще держится сложное общество?

Мне кажется, один из ответов мы почему-то недооцениваем. Оно держится не столько на поиске правильных людей, сколько на процедурах, которые позволяют пережить неправильных. На институтах!

Взять ту же науку. Очень хочется представлять её как собрание рациональных людей, которые спокойно смотрят на факты и отбрасывают любимую гипотезу, как только данные ей противоречат. Иногда так и происходит. Но если бы учёные действительно были настолько объективны, нам не понадобилась бы половина научной методологии.

Контрольные группы, повторение экспериментов в других лабораториях, рецензирование, статистические проверки, заранее зарегистрированные протоколы исследований существуют именно потому, что одному исследователю недостаточно просто поверить. Он может ошибиться, слишком полюбить собственную гипотезу, увидеть закономерность там, где её нет, невольно выбрать удобный способ анализа данных. Бывает и хуже: человек десять лет строил карьеру вокруг определённой идеи, и признать её ошибочной психологически становится совсем не так легко, как это выглядит в учебнике о научном методе.

Наука сильна не безошибочностью учёных. Скорее тем, что в неё, пусть далеко не идеально, встроена возможность сказать: покажите данные, повторите результат, а почему вы уверены, что объяснение именно такое?

Причём даже этих механизмов оказалось недостаточно. За последние десятилетия сама наука обнаружила у себя массу неприятных вещей: исследования, которые не удаётся повторить, выборочную публикацию удачных результатов, сомнительные способы статистического анализа, конфликты интересов. И правила пришлось менять снова.

Для меня это скорее аргумент в пользу науки, чем против неё. Мне вообще трудно придумать много человеческих систем, в которых публичное обнаружение собственных системных ошибок считается не поводом спрятать проблему, а основанием менять процедуру.

Примерно то же самое меня интересует и в устройстве государства. Независимый суд нужен не из предположения, что обвинитель обязательно плохой человек. Возможность обжаловать решение появилась не потому, что судьи глупее остальных. Разделение властей тоже имеет смысл без предположения, что каждый президент тайно мечтает стать диктатором. Или даже не очень тайно , открыто восхищаясь другими диктаторами.

Достаточно гораздо более скромной гипотезы: человек может ошибаться, защищать собственные интересы, злоупотреблять возможностями и при этом совершенно искренне считать себя правым. Чем больше власти оказывается у одного человека или одной структуры, тем дороже обходится такая уверенность.

И вот тут, по-моему, постоянно возникает путаница с большинством. Его право принимать политическое решение почему-то легко превращается в доказательство его правоты.

Если большинство решит, что определённый препарат лечит рак, препарат от этого работать не начнёт. Но есть огромный класс общественных вопросов, где нельзя открыть учебник на нужной странице: кому дать власть, на что расходовать общие деньги, какие риски считать приемлемыми, насколько высокими должны быть налоги.

По таким вопросам приходится договариваться, а не устанавливать истину лабораторным методом.

И всё же право большинства выбрать правительство не означает, что большинство становится непогрешимым. Отсюда, собственно, и вся эта громоздкая конструкция из независимого суда, свободной дискуссии, оппозиции, сменяемости власти, законов, которые нельзя отменить одним эмоциональным голосованием. Без неё от демократии действительно довольно быстро может остаться только само голосование.

Разговор о «тупом народе» почему-то почти всегда проходит мимо ещё одной очевидной вещи: люди рассуждают на основании той информации, которая им доступна.

Можно быть вполне способным к логическому мышлению и прийти к совершенно ложному выводу, если исходные данные ложны. Если годами показывать человеку только часть картины, одни события обсуждать сутками, другие не показывать вообще, а любое альтернативное объяснение заранее объявлять вражеской пропагандой, странно потом предъявлять его убеждения как доказательство природной глупости.

И свободные средства массовой информации я бы тут тоже не романтизировал. Они могут врать, ошибаться, работать на интересы владельцев, продавать страх и скандал, потому что страх и скандал хорошо продаются. Но между несколькими источниками, способными обвинить друг друга во лжи, и одним источником, которому нельзя возражать, всё-таки есть существенная разница.

Не обязательно потому, что где-то среди этих источников лежит готовая истина. Хотя бы потому, что появляется возможность заметить, что версии не сходятся.

Есть, кстати, довольно неудобный факт для красивой теории о глупом большинстве. Иногда большое количество обычных людей действительно даёт очень хорошую оценку, порой лучше отдельного специалиста. Это называют «мудростью толпы». Никакой мистики тут нет: при определённых условиях ошибки разных людей просто начинают частично компенсировать друг друга.

Правда, одно из важных условий состоит в том, что люди должны быть хотя бы относительно независимы друг от друга.

И вот тут я иногда думаю о социальных сетях. Никогда раньше человечество не производило столько публичных мнений. Но никогда раньше человек ещё до того, как высказать своё мнение, не видел настолько хорошо, какое мнение уже получило миллион лайков, какое высмеяли, какое поддерживают «его» люди и за какое можно довольно быстро оказаться чужим среди своих.

У нас стало намного больше голосов. Стали ли эти голоса более независимыми, я не уверен.

Наверное, поэтому мне не очень близка романтическая идея мудрого народа, который каким-то особым чутьём понимает правду, недоступную испорченным элитам. Но презрение к «массе» кажется мне не менее странной позицией. В ней очень удобно устроен наблюдатель: он сам почему-то всегда находится за пределами массы и смотрит на происходящее с более высокого этажа.

Не уверен, что такой этаж вообще существует.

Образование не отменяет самообман. Политические взгляды не дают иммунитета к пропаганде. Профессиональная компетентность заканчивается намного раньше, чем иногда кажется самому профессионалу. Большинство может ошибиться. Эксперт тоже. Причём вполне возможно, что специалист знает о предмете больше всех остальных в комнате и всё равно приходит к неверному выводу.

И тогда для меня становится гораздо важнее не вопрос, как найти наконец тех самых умных, которым можно всё доверить.

Интереснее, что произойдёт, когда они ошибутся.

Можно ли будет проверить расчёты? Найдётся ли кто-то, кто имеет право сказать, что они никуда не годятся? Можно ли будет отменить решение, сменить человека, который его принял, пересмотреть правило, признать, что первоначальная идея оказалась плохой?

Мне кажется, именно поэтому наука, независимые суды, разделение властей, профессиональная экспертиза, конкурирующие источники информации и возможность публично спорить имеют между собой больше общего, чем кажется.

Всё это не делает людей особенно мудрыми. И не защищает от очень больших ошибок.

Просто оставляет шанс заметить ошибку до того, как она станет единственно допустимой версией реальности.

По-моему, это полезнее, чем в очередной раз выяснять, умён народ или всё-таки туп.

Мой личный канал в ТГ - https://t.me/kislersworld

Канал "Доктор Кислер о зависимостях" - https://t.me/doctorkisler

Вы не обязаны успокаиваться. Вам нужно научиться жить, пока ответа ещё нет!

2026-08-31T10:33:57.588Z

Я в последнее время много думаю о разнице между двумя похожими на первый взгляд словами: терпеть и выдерживать. Никакой официальной психологической классификации здесь нет, это просто слова, которые я использую как метафору, но чем дольше об этом думаю, тем отчётливее вижу, что разница всё-таки существенная.

Когда человек говорит себе «надо потерпеть», за этим обычно стоит одна и та же логика: сейчас плохо, но если продержаться и дождаться, когда всё закончится, можно будет снова вернуться к нормальной жизни. С неопределённостью это особенно заметно: ждём результаты обследования, решения по документам, исхода важного разговора, сомневаемся, то ли решение приняли, и внутри как будто включается режим ожидания, в котором мы обещаем себе выдохнуть, как только всё наконец прояснится. Беда в том, что проясняется не всегда завтра, а иногда не проясняется полностью вообще, потому что можно перепроверить документы, поговорить с врачом, подготовиться к поездке, оценить риски, собрать всю доступную информацию, но в большинстве по-настоящему важных жизненных ситуаций какой-то остаток неизвестности всё равно останется, а тревога переносит это особенно тяжело.

Она подсказывает вроде бы разумную вещь: если уверенности недостаточно, надо поискать ещё, перепроверить, почитать, спросить другого специалиста, уточнить прогноз, пересмотреть анализ, позвонить, спросить у близкого, точно ли он думает, что всё нормально. И какое-то время это правда работает, становится легче, а потом снова приходит мысль «стоп, а вдруг я чего-то не учёл», и человек идёт по новому кругу. Мне кажется, здесь проходит довольно важная граница: одно дело, когда новая информация действительно способна изменить дальнейшие действия, и совсем другое, когда действия давно определены, но поиск информации продолжается только ради того, чтобы наконец почувствовать «теперь я уверен». В психологии это хорошо известная история, которая называется непереносимостью неопределённости и особенно подробно изучена при генерализованном тревожном расстройстве, то есть состоянии, когда тревога становится чрезмерной, стойкой и захватывает сразу несколько сфер жизни, а получается при этом неприятный парадокс: чем настойчивее человек добивается полной уверенности, тем хуже ему становится без неё.

Поэтому мне нравится довольно простой вопрос: действительно ли то, что я сейчас собираюсь узнать или проверить, изменит мои дальнейшие действия. Если изменит, стоит проверить. Если нет, возможно, я уже не решаю проблему, а пытаюсь успокоиться, а это не одно и то же.

Так чем тогда выдерживать отличается от терпеть? Наверное, прежде всего действием. Выдерживать неопределённость не значит просто оставаться в состоянии «не знаю», это значит продолжать делать то, что имеет смысл, даже не зная, чем всё закончится: проверять, если можно проверить, уменьшать реальный риск, если это в моих силах, принимать решение на основании доступной информации, если принять его уже необходимо. А дальше наступает не самый приятный момент, когда становится ясно, что больше ничего полезного сегодня сделать нельзя, и вот тут начинается самое интересное, потому что можно либо продолжать искать определённость, либо признать, что тревога осталась, ответа пока нет, но сегодняшний день всё равно существует. Причём выдерживание совсем не обязано сопровождаться спокойствием: человек может очень сильно тревожиться и всё-таки нормально функционировать, работать, разговаривать с близкими, идти на встречу, заниматься привычными делами, принимать решения, хотя мы почему-то часто оцениваем результат именно по внутреннему состоянию, будто раз всё ещё страшно, значит, не справился. А почему, собственно? Если мне неспокойно, но я всё равно делаю то, что сейчас имеет смысл делать, это уже, по-моему, довольно хороший результат.

И тут возникает вопрос интереснее предыдущего: а откуда человек вообще знает, что имеет смысл делать? Сначала я объяснял это для себя просто, через интеллект, потому что действительно видел людей, которые в сложной и неопределённой ситуации не могли сообразить, какое действие окажется полезным, ведь для этого нужно понять, что известно, а чего мы пока не знаем, представить несколько вариантов развития событий, оценить последствия, отделить реальную угрозу от маловероятного сценария, а это довольно сложная интеллектуальная работа. Отсюда напрашивался вывод, что чем человек умнее, тем лучше он должен справляться с неопределённостью, и звучит это красиво, но есть небольшая проблема: если бы всё определялось интеллектом, умные люди почти не тревожились бы, а они тревожатся, ещё как, и любой специалист, работающий с тревожными расстройствами, прекрасно знает интеллектуально очень сильных людей, способных часами анализировать одну и ту же проблему, замечать мельчайшие нюансы, находить исключения из статистики и строить всё новые сценарии того, что может пойти не так. У них нет недостатка мыслей, иногда проблема как раз в их избытке.

Вот здесь я и стал глубже смотреть в сторону метакогниции, слова, которое звучит сложнее самой идеи. Метакогниция, если говорить по-человечески, это способность замечать собственное мышление и оценивать, что оно сейчас делает: не просто думать, а иногда посмотреть на себя со стороны и спросить, действительно ли я сейчас анализирую проблему или уже хожу по кругу, изменит ли что-нибудь новая информация, оцениваю ли я вероятность или просто очень ярко представляю плохой сценарий, почему мне так важно проверить ещё раз. Пожалуй, один из самых полезных вопросов здесь звучит так: не пытаюсь ли я сейчас решить задачу, которую сейчас решить невозможно. Способность придумать ещё десять сценариев совсем не означает способность понять, что одиннадцатый уже лишний, поэтому высокий интеллект сам по себе не спасает, а хороший аналитический аппарат иногда становится прекрасным инструментом тревоги: умный человек способен не только найти хорошее решение, но и очень убедительно объяснить самому себе, почему ему обязательно нужно проверить ещё один разок. Можно получить четыре примерно одинаковых мнения специалистов и объяснить себе, почему именно пятое принципиально необходимо, можно найти исключение из любой статистики, можно построить настолько сложный сценарий опасности, что он начнёт выглядеть почти неизбежным просто потому, что получился очень подробным.

Поэтому сейчас я думаю несколько иначе: чтобы нормально выдерживать неопределённость, мало просто хорошо соображать, нужно ещё уметь переносить тревогу, замечать собственный мыслительный процесс и в какой-то момент остановиться, а ещё важно заметить тот момент, когда дальнейшие действия уже больше про тревогу, чем про продуктивность, и это, кстати, бывает довольно трудно уловить, потому что тревожные действия часто выглядят очень разумными. Человек не лежит на диване и не паникует, он чрезвычайно занят: проверяет, звонит, пишет, составляет таблицы, читает исследования, сравнивает варианты, весь день как будто решает проблему, хотя проблема уже несколько часов как не решается, решается тревога. Допустим, человек ждёт результаты биопсии, он знает, когда будет заключение, кому его показать, примерно понимает дальнейшие варианты, и на сегодня, в сущности, всё, но через сорок минут он уже читает какой-нибудь форум 2017 года, потом сравнивает симптомы с историей совершенно незнакомого человека, затем снова смотрит статистику, хотя десять минут назад уже её видел. Так можно провести весь день, а можно в какой-то момент поймать себя на этом и сказать: сегодня я сделал всё, что мог, не потому что стало спокойно и не потому что результат обязательно окажется хорошим, а просто потому что результат ещё не готов, а время тикает.

И вот здесь для меня становится понятнее разница между терпеть и выдерживать. Терпеть можно, поставив жизнь на паузу. Выдерживать, как я это сейчас понимаю, значит позволить жизни продолжаться вместе с неопределённостью, и здесь важно, чтобы «выдержать до тех пор, пока неопределённость закончится» не превратилось незаметно в «отложить жизнь до тех пор, пока неопределённость закончится».

Вы не обязаны сначала успокоиться

Мне вообще всё меньше нравится идея, что хорошее психологическое состояние обязательно должно предшествовать действию: сначала перестану бояться, потом сделаю, сначала почувствую уверенность, потом решусь, сначала тревога уменьшится, а потом вернусь к нормальной жизни. Но очень часто всё происходит наоборот, и уверенность приходит после опыта. В когнитивно-поведенческой терапии при работе с непереносимостью неопределённости используются в том числе поведенческие эксперименты, смысл которых не в том, чтобы человек доказал себе, что всё будет хорошо, мы этого иногда просто не знаем, а в том, чтобы проверить, действительно ли отсутствие полной уверенности настолько невыносимо и правда ли с ним невозможно жить. И постепенно может появиться совсем другой опыт: я обнаружил, что могу не знать, что произойдёт, и всё равно продолжать жить и действовать.

Это хорошо перекликается и с терапией принятия и ответственности, где куда интереснее не столько вопрос «как мне сейчас перестать тревожиться», сколько другой: что для меня важно делать сейчас, даже если тревога пока останется. И вот это, пожалуй, самое неприятное, но одновременно самое освобождающее место во всей этой истории: иногда вы действительно не обязаны успокоиться, иногда успокоиться сейчас просто не получится. Хорошая психотерапия тоже не обязана превращаться в очередной способ убедить человека, что всё обязательно закончится хорошо: если мы ждём результат обследования, терапевт его тоже не знает, а если будущее объективно неопределённо, никакая психологическая техника не способна его предсказать.

Да, психотерапия помогает уменьшать тревогу, и это важная терапевтическая цель, но есть, мне кажется, ещё один результат, который иногда даже интереснее: человеку всё реже требуется немедленно избавиться от тревоги, чтобы разрешить себе продолжать жить. И тогда способность выдерживать неопределённость я бы сегодня описал довольно просто: сделать то, что действительно имеет смысл сделать, не путать анализ с бесконечным поиском гарантии, по возможности заметить тот момент, когда ещё одна проверка уже ничего существенного не изменит, а дальше жить, не обязательно спокойно. Между «я не знаю» и «я ничего не могу» есть огромное пространство, и именно в этом пространстве проходит жизнь. Настоящая жизнь....

Источники

Dugas MJ, Koerner N, Freeston MH. State of the Science: Intolerance of Uncertainty. Behavior Therapy, 2026. https://pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/41620241/ DOI: 10.1016/j.beth.2025.08.009

Miller ML, McGuire JF. Targeting intolerance of uncertainty in treatment: A meta-analysis. Journal of Affective Disorders, 2023. https://pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/37657623/ DOI: 10.1016/j.jad.2023.08.132

Dugas MJ et al. Behavioral Experiments for Intolerance of Uncertainty: A Randomized Clinical Trial for Adults With Generalized Anxiety Disorder. Behavior Therapy, 2022. https://pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/36229113/ DOI: 10.1016/j.beth.2022.05.003

Nguyen et al. Executive functioning in individuals with generalized anxiety disorder: A systematic review and meta-analysis. Journal of Affective Disorders, 2025. https://pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/40513710/

Мой личный канал в ТГ - https://t.me/kislersworld

Канал "Доктор Кислер о зависимостях" - https://t.me/doctorkisler

Когнитивные ошибки или «ошибки»? Что, если человеческое мышление подчиняется другой математике.

2026-08-27T17:36:36.628Z

О квантовых моделях мышления, психотерапии, искусственном интеллекте и одной довольно пугающей возможности сохранить человека после смерти (слабонервным не читать)

В детстве я очень любил научную фантастику. Любимым писателем был Герберт Уэллс, и, наверное, оттуда у меня осталось довольно стойкое убеждение, что иногда полезно позволять себе мысль, которая сначала кажется слишком смелой. Не объявлять её истиной, не подгонять под неё факты, не выдавать красивую гипотезу за открытие, а просто на некоторое время разрешить себе вопрос: а если всё устроено немного иначе?

Мне вообще кажется, что способность представлять будущее полезна не только отдельному человеку. Наука тоже довольно часто начинается с фантазии, просто дальше у неё гораздо более суровые правила игры: придумать можно что угодно, но затем приходится объяснять, что именно из этой идеи можно проверить и какой результат заставит от неё отказаться.

Эта статья появилась примерно так.

Я попросил GPT поискать свежие научные работы о человеческом мышлении — хотелось понять, не появилось ли в последние годы чего-то действительно необычного. Среди прочего он нашёл большой обзор Jiaqi Huang и соавторов, опубликованный в 2025 году в Psychonomic Bulletin & Review: “An overview of the quantum cognition research program” — обзор исследовательской программы квантовой когнитивистики. Я заинтересовался, прочиал работу целиком и ...решил написать эту статью! Кстати, я перевел обзор на русский, можете его прочитать тут: Обзор исследовательской программы квантовой когнитивистики (русский язык)

Сам обзор довольно академический, местами тяжёлый, никакого цифрового бессмертия там, разумеется, нет)))

Но во время чтения у меня постепенно сформировался другой вопрос: насколько мы вообще уверены, что всё, что привыкли называть когнитивными ошибками, является именно ошибками механизма мышления?

С этого вопроса всё и началось.

Линда, вероятность и довольно неудобная проблема.

Есть знаменитая задача Тверски и Канемана о Линде. Участникам дают описание молодой женщины, из которого складывается впечатление, что она социально активна и придерживается феминистских взглядов, после чего спрашивают, что вероятнее: что Линда работает банковской служащей или что она одновременно банковская служащая и феминистка.

Очень многие выбирают второй вариант.

Формально ответ неправильный. Множество «банковских служащих и феминисток» является частью множества всех банковских служащих и поэтому никак не может быть больше него. Это и есть ошибка конъюнкции.

Обычное психологическое объяснение хорошо известно: мозг не выполняет строгий вероятностный расчёт, а ориентируется, например, на репрезентативность — на то, насколько вариант кажется похожим на созданный описанием образ. Это серьёзное и по-прежнему вполне рабочее объяснение. Quantum cognition его не уничтожила.

Но она позволяет поставить вопрос немного иначе. Возможно, классическая теория вероятностей, которой мы оцениваем правильность ответа, и математическая структура, лучше всего описывающая сам процесс формирования некоторых человеческих суждений, не обязаны совпадать.

Именно здесь появляется quantum cognition, или квантовая когнитивистика.

Название звучит опасно, поскольку слово quantum давно стало почти безотказным средством продажи чего угодно — от эзотерики до псевдопсихологии. В данном случае речь, однако, идёт о вполне серьёзной математической исследовательской программе. Учёные берут аппарат квантовой теории вероятностей и используют его для моделирования человеческих решений, не утверждая автоматически, что нейроны являются кубитами или что сознание возникает из физической квантовой суперпозиции. Сам обзор специально отделяет quantum cognition как формализм от вопроса о физической реализации мозга.

То есть пока можно вообще забыть о квантовой физике мозга и сосредоточиться на математике поведения.

Для дальнейшего разговора придётся ввести несколько терминов, но я постараюсь сразу объяснить, что за ними стоит.

Суперпозиция в когнитивной модели вовсе не означает, что человек мистическим образом одновременно придерживается двух противоположных убеждений. Гораздо полезнее представить ситуацию, когда точного ответа ещё просто нет. Есть несколько тенденций, воспоминаний, эмоциональных реакций, но определённая позиция сформируется только тогда, когда человека заставят ответить.

Например, до вопроса «тебе нравится новый коллега?» у меня может не существовать никакого чётко оформленного мнения. После вопроса я перебираю недавние эпизоды, вспоминаю одну неприятную реплику, пару нормальных разговоров, смешную шутку — и говорю: «Наверное, скорее нравится». Теперь у меня уже появилось сформулированное отношение, которого минуту назад могло не быть.

Второе важное понятие — некоммутативность. В математике это означает, что порядок операций способен влиять на результат. В бытовом смысле ничего особенно экзотического здесь нет: надеть сначала носки, потом ботинки — не то же самое, что попытаться сделать это в обратной последовательности. В quantum cognition похожая идея применяется к вопросам и суждениям: если первый вопрос изменил состояние человека, второй задаётся уже не вполне той же системе, которой он был бы задан первым.

Наконец, интерференция. В классической вероятностной модели неопределённость часто можно представить как обычную смесь: либо произошло А, либо B, мы просто не знаем, что именно. Квантовая теория вероятностей допускает дополнительный компонент взаимодействия альтернатив, поэтому результат в состоянии неопределённости не всегда обязан быть простой средней от результатов при А и при B.

На этом уровне всё ещё нет необходимости предполагать физически квантовый мозг. Речь идёт о том, что соответствующая математика иногда неожиданно хорошо ложится на человеческое поведение.

Когда вопрос не только узнаёт мнение.

Мы часто мысленно представляем мнение как нечто уже лежащее внутри человека. Социолог задаёт вопрос и извлекает ответ, врач спрашивает пациента и получает информацию, психолог проводит шкалу и измеряет существующее состояние.

Но экспериментальная психология давно показывает, что это слишком простая картина.

Ответ на вопрос об одном политике может зависеть от того, задавали ли непосредственно перед этим вопрос о другом. В медицинской диагностике оценка вероятности заболевания менялась в зависимости от последовательности предъявления сведений, а в экспериментальных судебных задачах значение имел порядок аргументов обвинения и защиты.

Само по себе это можно объяснять обычными эффектами контекста, и такие объяснения существуют. Интерес quantum cognition в другом: она пытается задать контексту математическую структуру и получить из неё количественные предсказания.

Один из известных примеров — QQ equality. Формула для широкого читателя здесь совершенно не нужна; важнее, откуда она взялась. Из квантовой модели двух последовательных вопросов следовало определённое соотношение между вероятностями ответов в разных порядках. Его затем проверили на данных 70 национальных опросов в США, и в целом ожидаемая закономерность действительно обнаружилась.

Позднее появились неквантовые модели, способные воспроизводить сходный результат, поэтому считать QQ equality доказательством квантовой природы психики было бы просто неправильно. Тем не менее это хороший пример того, почему направление остаётся интересным: модель в данном случае не только объясняла уже известный феномен, но и породила проверяемое ограничение заранее.

А дальше становится интереснее вопрос об ошибке конъюнкции.

Если человек отвечает, что «Линда — банковская служащая и феминистка» вероятнее, чем просто «банковская служащая», он действительно нарушает правило классической вероятности. Никакая quantum cognition этого не отменяет.

Но есть разница между двумя утверждениями:

человек дал неправильный ответ на формальную задачу

механизм, который породил этот ответ, работает неправильно.

Первое можно установить достаточно легко. Второе уже требует отдельного доказательства.

Предположим, описание Линды формирует у человека определённое внутреннее состояние, затем понятие «феминистка» его изменяет, и «банковская служащая» оценивается уже после этого изменения. Некоторые quantum-like модели как раз представляют процесс последовательностью таких преобразований, где появляется интерференционный компонент.

В этом случае мозг, возможно, фактически решает не чистую задачу на пересечение множеств. Он оценивает что-то вроде того, насколько естественно второе свойство выглядит после того, как первое уже изменило представление об объекте.

Ответ от этого не становится математически верным, однако психологический механизм уже трудно описать просто словами «мозг плохо считает».

В обзоре обсуждается даже более радикальная идея: при определённом понимании контекста некоторые conjunction effects можно согласовать с более широкими формальными критериями рациональности, хотя правило классической конъюнкции при этом, конечно, никуда не исчезает.

Мне кажется, именно здесь находится один из самых интересных моментов всей истории. Мы довольно легко называем наблюдаемый результат когнитивным искажением и незаметно переносим слово «искажение» с ответа на всю систему, которая его произвела. Возможно, иногда это слишком быстрый переход.

Оптическая иллюзия тоже даёт неправильный результат: две одинаковые линии могут казаться разными. Но из этого не следует, что зрительная система плохо устроена. Те же механизмы, которые создают иллюзию в специально подобранной картинке, большую часть времени великолепно помогают оценивать освещение, глубину и перспективу.

С мышлением теоретически может оказаться похожая история.

Неопределённость — тоже не обязательно пустота

Хороший пример — эффект дизъюнкции.

Представьте, что человек выбирает X, когда знает, что произошло А, и тоже выбирает X, когда знает, что А не произошло. Можно ожидать, что отсутствие информации о том, какой именно из двух исходов реализовался, не должно внезапно толкнуть его к другому решению.

Тем не менее подобные эффекты действительно наблюдались.

В одном варианте дилеммы заключённого участники принимали определённое решение как при известном сотрудничестве партнёра, так и при известном отказе сотрудничать, но при неизвестном решении партнёра часть людей меняла собственный выбор. Аналогичная структура встречалась в двухэтапной азартной игре: человек мог соглашаться играть второй раз и после выигрыша, и после проигрыша, но отказываться, пока ещё не знал результата первой игры.

В quantum cognition состояние «я не знаю, выиграл или проиграл» можно описывать не просто как смесь двух уже готовых вариантов, а как отдельное состояние, где возникает интерференционный компонент.

Даже если забыть о квантовой терминологии, психологическая мысль сама по себе небанальна: состояние неопределённости может обладать собственной динамикой. «Не знаю» — не всегда пустое место в голове, куда осталось добавить недостающий факт.

Есть и другой класс феноменов, который хорошо ложится в эту картину. Мы обычно думаем, что сначала возникает предпочтение, а затем в соответствии с ним человек делает выбор. Но экспериментальная психология давно знает, что сделанное решение способно изменять последующие оценки. В обзоре рассматриваются constructive influences: промежуточное суждение или выбор иногда меняют состояние системы так, что последующее решение уже формируется иначе.

Поэтому схема

предпочтение → выбор

в некоторых случаях, возможно, должна выглядеть длиннее:

не вполне определённое предпочтение → выбор → изменение состояния → новое предпочтение.

Мы выбираем то, что нравится, но иногда выбранное начинает нравиться сильнее ещё и потому, что мы его уже выбрали. В этом нет ничего мистического; интересен сам факт, что акт решения оказывается частью дальнейшей когнитивной истории, а не только её финалом.

Где заканчиваются данные и начинается наша фантазия.

Есть соблазн теперь взять весь справочник когнитивных искажений и объявить его квантовым. Этого делать не стоит.

Например, эффект фрейминга, когда формулировки «90 человек выживут» и «10 человек погибнут» вызывают разные решения при математически одинаковом исходе, имеет вполне хорошие классические психологические объяснения. Обзор Huang и коллег не даёт основания объявлять его физически квантовым эффектом.

Но как гипотеза для будущего контекстная модель здесь интересна. Возможно, слова «выживут» и «погибнут» не просто по-разному оформляют одну цифру, а создают разные исходные состояния системы, из которых затем производится оценка. Тогда frame становится не декоративной оболочкой информации, а частью процесса её обработки.

Похожим образом можно рассуждать о якорении: первое число, даже случайное, оказывается частью когнитивной истории следующей оценки. И особенно любопытен confirmation bias, потому что он хорошо показывает, насколько странно иногда говорить об «одинаковой информации», поступающей двум людям.

Факт может быть одинаковым, но системы, в которые он попадает, уже различаются. Если один человек много лет придерживается определённого убеждения, а другой — противоположного, новые сведения физически и психологически поступают не в одинаковые исходные состояния. Поэтому одинаковый вход вовсе не обязан давать одинаковый результат обработки.

Это ничего не говорит об истинности убеждений. Ошибка остаётся ошибкой, если человек игнорирует данные или неверно оценивает вероятность. Но становится понятнее, почему простая передача «правильной информации» иногда почти ничего не меняет.

Мы изменили информацию, но гораздо меньше изменили человека, который её воспринимает.

Собственно, именно отсюда я бы сформулировал главный вопрос первой половины статьи: может ли математически неправильный ответ быть закономерным результатом вполне исправно работающей когнитивной архитектуры?

Пока ответ неизвестен.

И ещё важнее другое: все эти результаты совершенно не доказывают, что сама физика мозга квантовая.

Авторы обзора прямо рассматривают возможность возникновения quantum-like закономерностей в обычной классической нервной системе. Обсуждаются нейронные осцилляции, синхронизация, интерференция волн активности и другие процессы, причём квантово-подобные вычисления в принципе можно получить даже в стандартной искусственной нейронной сети.

Поэтому дальше я сознательно меняю режим.

С этого места речь уже не о том, что доказано в обзоре, а о мысленном эксперименте.

Допустим, мы всё-таки нашли физический механизм.

Под «квантовой или гибридной природой мозга» я дальше не имею в виду мозг как огромный квантовый компьютер. Гораздо умереннее представить, что почти вся привычная электрохимическая нейрофизиология остаётся на месте, но некоторые физические квантовые процессы всё же оказываются причинно значимыми для определённых когнитивных функций.

Сегодня это не доказано.

Представим, однако, что прошло двадцать или тридцать лет и появляется технология, позволяющая исследовать работающий мозг на уровне, недоступном нам сейчас. Учёные обнаруживают конкретный микроскопический процесс, показывают его влияние на молекулу или мембранный механизм, дальше — на вероятность активности нейрона, на поведение сети и, наконец, на некоторый предсказанный cognitive effect.

Одной корреляции было бы недостаточно. По-настоящему интересной ситуация становится тогда, когда исследователи вмешиваются в этот процесс и заранее предсказывают, как изменится эффект порядка, память, принятие решения или оценка вероятности. Потом результат воспроизводят другие лаборатории.

Если такое когда-нибудь произойдёт, математическое сходство получит физический мост к нейробиологии.

Тут обычно хочется сразу прыгнуть к искусственному интеллекту. Я бы, наоборот, сначала посмотрел на более близкую область — психотерапию.

Психотерапия здесь выглядит неожиданно современной!

Есть в этой гипотезе странный поворот. Если человеческое мышление действительно окажется системой, в которой текущее состояние и история переходов имеют настолько большое значение, многие современные направления психотерапии выглядят не устаревшими, а, напротив, довольно хорошо с этим совместимыми.

Конечно, фраза «квантовая психотерапия» сегодня звучала бы почти как диагноз её автору, и я точно не предлагаю использовать этот термин. Речь о другой вещи.

Карикатурная версия когнитивной терапии иногда представляется так: найти неправильную мысль, логически её опровергнуть и заменить правильной. Реальная современная CBT давно значительно сложнее; ACT, экспозиционные и контекстуальные подходы ещё очевиднее работают не только с содержанием мысли, но и с её функцией, вниманием, состоянием организма, поведением и обстоятельствами, в которых мысль возникает.

Человек с тревогой может совершенно искренне понимать: если близкий не отвечает два часа, это почти наверняка не означает катастрофу. Он соглашается с терапевтом, знает статистику, умеет перечислить альтернативные объяснения и даже способен довольно профессионально разобрать собственную катастрофизацию.

А вечером снова ведёт себя так, словно вероятность беды огромна.

Обычно мы говорим, что человек «рационально понимает, но эмоционально не усвоил». Возможно, когда-нибудь описание станет точнее. В спокойном состоянии одна и та же информация действительно приводит к низкой оценке риска; после тревожного триггера, телесных ощущений, серии воспоминаний и прогнозов оценка формируется уже из другого состояния системы.

Тогда терапевтическая задача — не только объяснить правильную вероятность. Нужно научить человека иначе проходить определённые переходы и иначе действовать, когда тревожное состояние уже возникло.

Экспозиция довольно хорошо подходит к такому описанию. Пациент не получает ещё одну лекцию о безопасности, а оказывается внутри ситуации, переживает тревогу, не совершает привычного защитного действия и получает другой опыт. Следующая встреча с тем же стимулом уже происходит после изменившейся истории обучения.

ACT делает ещё более очевидной мысль, что содержание мысли не всегда главный объект ремонта. Фразу «я этого не выдержу» можно не превращать в предмет бесконечного судебного процесса; иногда важнее изменить отношения человека с этой мыслью и то, какое поведение следует после её появления.

Никакой квантовой механики для объяснения эффективности ACT или экспозиции сегодня не требуется. Интересно здесь лишь то, что психотерапия и без неё постепенно стала относиться к человеку меньше как к набору неправильных высказываний и больше как к динамической системе.

Порядок интервенций тоже начинает выглядеть любопытнее. Один и тот же вопрос в первые пять минут сессии и после сорока минут эмоционально значимого разговора может быть фактически разным вмешательством, потому что он обращён к разным состояниям человека.

Если однажды подобные переходы удастся описывать значительно точнее, психотерапию, возможно, начнут изучать не только как набор техник, но ещё и как управление траекториями изменений. Последовательность

воспоминание → вопрос → переоценка → действие

вполне может отличаться от

переоценка → воспоминание → вопрос → действие

не просто стилистически.

Даже измерение симптомов тогда перестаёт выглядеть абсолютно нейтральным. В обзоре есть экспериментальные данные, где промежуточные вопросы и решения влияли на последующие оценки.

Но отсюда не следует, что надо выбрасывать современные методы лечения. Если экспозиция эффективна в рандомизированных исследованиях, новая физическая теория мозга не заставит её перестать работать. Скорее она может когда-нибудь объяснить часть механизма и помочь сделать вмешательство точнее.

В медицине это вообще нормальная последовательность: иногда мы сначала обнаруживаем, что нечто работает, а значительно позже понимаем почему.

ИИ — уже следующий шаг.

Современные системы искусственного интеллекта способны чрезвычайно хорошо воспроизводить некоторые результаты человеческой интеллектуальной деятельности, не являясь при этом копией человеческого мозга.

Если дальнейшие исследования покажут, что для человеческого мышления особенно важен определённый способ представления неопределённости, контекстная зависимость и история внутренних состояний, это вполне может стать отдельным направлением развития ИИ.

Такая система не просто получает фиксированный набор вариантов и вычисляет вероятности. Контекст меняет само пространство последующего выбора, промежуточное решение перестраивает состояние, из которого будет приниматься следующее.

Причём на первом этапе никакой физический квантовый компьютер не обязателен: соответствующие quantum-like вычисления могут реализовываться классически.

Но в нашем мысленном эксперименте мы допустили более сильную вещь: некоторые реальные физические квантовые процессы оказались существенными для человеческой когнитивной архитектуры.

Тогда инженеры рано или поздно попробуют воспроизвести уже не только математический эффект, но и соответствующую физическую динамику.

И вот здесь становится трудно не наткнуться на сознание.

Сегодня ИИ совершенно спокойно способен написать: «Мне страшно». Из одной фразы ничего не следует; она может быть просто корректным продолжением текста.

Но представим другой уровень знания. Допустим, будущая нейронаука обнаруживает не просто очередной нейронный коррелят сознания, а процесс, который причинно необходим для возникновения определённого субъективного состояния, а потом искусственная система начинает реализовывать тот же тип процесса.

В такой ситуации «это всего лишь машина» перестаёт быть объяснением и становится скорее утверждением, которое тоже придётся обосновывать.

К сегодняшней quantum cognition этот вывод напрямую отношения не имеет. Авторы обзора упоминают попытки расширить соответствующий формализм на проблему сознания, но оценивают их осторожно и прямо говорят, что эмпирической работы пока недостаточно.

Мне, однако, именно здесь стало по-настоящему интересно.

Потому что следующий вопрос уже касается не того, сможем ли мы создать новый разум.

А того, что можно сделать со старым.

Цифровой человек и неприятная проблема копии.

Цифровой аватар представить сегодня довольно легко. Собрать тексты, фотографии, видео, голос, переписку, историю решений человека и обучить модель реагировать примерно так, как реагировал он. После смерти владельца такой агент теоретически сможет разговаривать с детьми, помнить семейные истории и продолжать незаконченные обсуждения.

Психологически это может быть очень сильной технологией.

Но это всё ещё портрет, который научился разговаривать.

Совсем другой уровень возникнет, если когда-нибудь станет возможным восстановить не только биографическую информацию, но и причинную организацию личности: структуру памяти, характерные эмоциональные переходы, предпочтения, способы принятия решений, реакцию на неопределённость и весь физический уровень процессов, который окажется существенным для сознания.

После запуска такая система узнаёт близких, помнит детство, продолжает вчерашний разговор и обладает всей вашей автобиографической памятью до момента сканирования.

Трудно назвать её обычным чат-ботом.

Но здесь появляется проблема, которая гораздо хуже технической.

Допустим, сегодня вас сканируют, а завтра запускают абсолютно точную цифровую копию. Она говорит: «Получилось. Я здесь». Она помнит сканирование, любит тех же людей и искренне уверена в своей личной непрерывности.

Только вы тоже всё ещё здесь.

Теперь существует два субъекта с одной биографией до вчерашнего дня. Через несколько минут их опыт начинает расходиться, через несколько лет это уже две разные истории.

Поэтому слово «загрузка» может быть весьма обманчивым. Не исключено, что никакого переноса не произошло: возник новый субъект с вашими воспоминаниями, а ваш собственный поток опыта никуда не переместился.

Для родственников цифровая версия, возможно, будет практически неотличима. Она знает то, что знали вы, любит тех же людей и вполне искренне говорит: «Это же я».

Но для биологического оригинала существует довольно жестокий вопрос: продолжился ли мой субъективный опыт или была сохранена только информация, достаточная для появления другого субъекта, который считает себя мной?

Современная наука этого различия разрешить не умеет.

И если сознание действительно зависит от сложной физической динамики, простая копия структуры может оказаться недостаточной. Фотография водоворота сохраняет огромное количество информации о его форме, но водоворотом от этого не становится.

Вот тут мне действительно стало несколько не по себе.

Может быть, перенос вообще должен выглядеть иначе.

Есть более странный сценарий — постепенная замена.

Представим, что небольшая часть нервной системы заменяется искусственным функциональным эквивалентом без нарушения сознания. Через некоторое время заменяют следующую. Человек продолжает помнить вчерашний день, узнаёт близких, работает, меняет мнение, чувствует себя собой.

Через годы доля искусственного субстрата растёт.

В какой момент исчез исходный человек?

После одного процента?

Половины?

После последнего биологического нейрона?

Неприятность этого мысленного эксперимента как раз в том, что очевидного места для границы не видно.

Если субъективная непрерывность действительно сохранялась на каждом шаге, такой процесс философски очень отличается от ситуации, когда биологический мозг просто сканировали и где-то отдельно создали его копию.

Возможно, для гипотетического переноса сознания критически важной окажется не точность копии как таковая, а непрерывность причинного процесса.

Это уже очень далеко от современной науки. Мы не знаем, достаточно ли функциональной эквивалентности, какой физический уровень необходимо сохранять и существует ли вообще объективный способ проверить, продолжился ли исходный субъект.

Технология может научиться сохранять всё, что остальные люди считают человеком, раньше, чем мы поймём, сохранился ли сам человек.

Пожалуй, именно эта мысль в истории с «цифровым бессмертием» мне кажется наиболее неприятной.

Вернёмся всё-таки к науке)

От задачи о Линде до переноса сознания расстояние, мягко говоря, приличное, поэтому стоит вернуть Уэллса на книжную полку и ещё раз посмотреть, что же действительно утверждает обзор Huang и коллег.

Quantum cognition не доказала физически квантовую природу мозга. Она не решила проблему сознания, не отменила Канемана и Тверски, не превратила когнитивные искажения в норму и ничего не говорит о цифровом бессмертии.

Результат гораздо скромнее и потому научно интереснее.

Квантовая теория вероятностей оказалась продуктивным математическим инструментом для описания целого набора когнитивных феноменов: ошибок конъюнкции и дизъюнкции, сочетаний понятий, оценок сходства, эффектов порядка, причинных суждений, решений при неопределённости, влияния промежуточных суждений на дальнейший выбор, памяти, восприятия и некоторых групповых процессов.

В одних областях квантовые модели выглядят сильнее конкурентов, в других имеют серьёзные проблемы, а часть эффектов вполне успешно объясняется классическими подходами. Мне как раз нравится, что итог обзора не похож на манифест революции.

Некоторые quantum cognition models обладают ещё одним важным качеством: они давали новые предсказания, которые затем проверялись эмпирически. Авторы отдельно подчёркивают эту генеративную ценность теории — способность не только объяснить вчерашние данные, но и сказать что-то проверяемое о данных завтрашних.

Их общий вывод довольно осторожен: квантовая вероятность представляет собой перспективный альтернативный формализм для когнитивного моделирования, однако законченной теории мозга из этого пока не получилось.

Наверное, сегодня я сформулировал бы ситуацию так.

Есть реальные закономерности человеческого мышления, которые очень естественно описываются математикой, пришедшей из квантовой теории. Почему это происходит, мы пока точно не знаем. Возможно, дело просто в удачном формальном языке. Возможно, quantum-like структура каким-то образом возникает из полностью классической нейрофизиологии. Возможно, за совпадением когда-нибудь обнаружится дополнительный физический механизм.

Последний вариант может не подтвердиться никогда, и это будет совершенно нормальный результат.

Но я не вижу ничего плохого в том, чтобы на некоторое время проследить, куда он мог бы привести, если вдруг окажется верным.

Наверное, поэтому я вспомнил Уэллса. Хорошая научная фантастика для меня никогда не была предсказанием будущего. Она берёт какую-то реальную идею своего времени, вытаскивает её за пределы уже известных фактов и смотрит, что получится.

Чаще всего будущее в итоге оказывается другим.

Но без способности вообразить ещё не существующую возможность трудно даже сформулировать некоторые вопросы, не говоря уже об экспериментах, которыми на них когда-нибудь будут отвечать.

После чтения обзора Huang и коллег я точно не стал считать человеческий мозг квантовым. Зато мне стало намного труднее с прежней уверенностью произносить фразу: «Мы уже достаточно хорошо понимаем, почему человек систематически думает именно так и почему его когнитивные ошибки являются именно ошибками».

Похоже, здесь ещё много неразобранного.

И хорошо.

Основной научный источник

Huang J., Epping G., Trueblood J. S., Yearsley J. M., Busemeyer J. R., Pothos E. M. An overview of the quantum cognition research program. Psychonomic Bulletin & Review. 2025;32:2507–2556. DOI: 10.3758/s13423-025-02675-9.

Где заканчивается исследование и начинается мой мысленный эксперимент: обзор Huang и коллег посвящён прежде всего использованию квантовой теории вероятностей для моделирования когнитивных процессов. Рассуждения о доказанной физической квантовой или гибридной природе мозга, возможных последствиях для психотерапии, новых архитектурах ИИ, искусственном сознании и цифровом продолжении личности — уже моя экстраполяция из вопроса «а что, если?», а не выводы авторов исследования.

Мой личный канал в ТГ - https://t.me/kislersworld

Канал "Доктор Кислер о зависимостях" - https://t.me/doctorkisler

AI-ассистированная рецензия на видео об AI

2026-08-24T14:02:55.791Z

Где авторы правы, где ошибаются и почему исследования ИИ устаревают быстрее, чем успевают выйти.

Недавно посмотрел длинный разговор моего друга, уважаемого коллеги Марата Агиняна и Алексея Южикова об искусственном интеллекте, психическом здоровье и о том, что вообще происходит с человеком, когда рядом появляется собеседник, который человеком не является, но способен очень убедительно его изображать. Оригинал видео тут: https://youtu.be/PCpIz6YrXB4?si=TdCCEGgdyNAcQJIj (рекомендую к просмотру, Марат если бы не был блестящим врачом, стал бы блестящим журналистом!)

Разговор мне скорее понравился. Там нет привычной паники в духе «ИИ разрушает мозг», нет и противоположного восторга, будто осталось написать правильный промпт и психотерапевты больше не нужны. Более того, несколько раз собеседники сами останавливаются там, где данных мало, и честно это признают.

Ошибок, однако, тоже хватает. Некоторые относятся просто к истории технологий, другие гораздо интереснее, потому что касаются соглашательства ИИ, психоза, тревоги и возможностей современной AI-психотерапии.

Есть при этом проблема, которая осложняет вообще любой сегодняшний разговор об искусственном интеллекте: исследование полуторагодичной давности может описывать систему, которой практически уже не существует. В этой области нельзя автоматически переносить результаты GPT-4o или даже GPT-5 образца 2025 года на актуальные модели 2026-го.

С историей ИИ в ролике действительно не всё хорошо

В разговоре трансформеры, на которых построены современные большие языковые модели, связывают с Яном Лекуном и началом девяностых. Тут обычная фактическая ошибка: архитектура Transformer появилась в 2017 году в статье Vaswani и соавторов Attention Is All You Need. Лекун, конечно, один из ключевых исследователей в истории глубокого обучения, но трансформеры в 1991 году он не создавал.

Vaswani et al., Attention Is All You Need
https://arxiv.org/abs/1706.03762

Ещё сильнее перепутана история знаменитого матча AlphaGo против Ли Седоля. В ролике необычный ход AlphaGo оказывается в четвёртой партии при счёте 2:1, после чего Ли якобы проигрывает и машина выигрывает матч.

На самом деле знаменитый Move 37 AlphaGo сделала во второй партии. После третьей счёт был уже 3:0, а четвёртую партию как раз выиграл Ли Седоль, сделав свой знаменитый Move 78, который потом называли God’s Touch.

DeepMind, AlphaGo
https://deepmind.google/research/alphago/

Там же Каспаров проигрывает Deep Blue в 1996 году, хотя в 1996-м Каспаров выиграл матч 4:2, а поражение в матче-реванше произошло в 1997-м.

IBM, Deep Blue
https://www.ibm.com/history/deep-blue

Мне здесь интересна даже не сама ошибка. Человек действительно смотрел матч AlphaGo, событие явно произвело сильное впечатление, он помнит будильник, прямую трансляцию и собственную эмоциональную реакцию, но спустя десять лет основные элементы двух разных партий спокойно слились в одно воспоминание. Хороший бытовой пример того, почему уверенность человека в своей памяти не является особенно надёжным показателем её точности.

Соглашательство ИИ: проблема реальная, но уже не такая, как два года назад

В ролике довольно много внимания уделено sycophancy, то есть склонности модели подстраиваться под позицию пользователя, угадывать ожидаемый ответ и иногда поддерживать даже ошибочную предпосылку.

Сама проблема совершенно реальна. Но если из разговора складывается впечатление, что это почти неизбежная «природа» больших языковых моделей, которую разработчики не способны существенно изменить, то к 2026 году такая картина уже выглядит устаревшей.

Весной 2025 года OpenAI действительно довольно болезненно столкнулась с соглашательством GPT-4o: одна из версий модели стала чрезмерно льстивой и поддерживающей пользователя, и обновление пришлось откатить. После этого разработчики отдельно занялись этой проблемой не только на уровне системного промпта, но и на уровне post-training.

OpenAI, Sycophancy in GPT-4o
https://openai.com/index/sycophancy-in-gpt-4o/

В системной карте GPT-5 OpenAI сообщала, что GPT-5-main показал почти трёхкратное улучшение на специальном тесте соглашательства по сравнению с последним GPT-4o, а в предварительных измерениях реального трафика частота sycophantic responses снизилась примерно на 69% у бесплатных пользователей и на 75% у платных. Это внутренние оценки производителя, а не независимое клиническое исследование, но масштаб изменения всё равно заметный.

OpenAI, GPT-5 System Card
https://deploymentsafety.openai.com/gpt-5/system-level-protections

Сам пользователь тоже способен довольно сильно менять это поведение. Custom Instructions позволяют заранее задать модели правила вроде: не соглашайся со мной автоматически, проверяй мои предпосылки, указывай на противоречащие данные, отделяй факты от моих интерпретаций. Это не гарантирует идеального результата, но характер разговора меняет заметно.

OpenAI, Custom Instructions
https://help.openai.com/en/articles/8096356/chatgpt-custom-instructions

Свежая экспериментальная работа 2026 года показала ещё одну любопытную вещь. Если человек не спрашивает, а уверенно заявляет свою позицию, особенно от первого лица, модель соглашается чаще. Чем выше выраженная пользователем уверенность, тем сильнее эффект. Если же сначала превратить такое утверждение в настоящий вопрос, соглашательство уменьшается. Причём эта техника оказалась эффективнее простого указания модели «не будь соглашательна».

https://arxiv.org/abs/2602.23971

То есть проблема не исчезла, но стала гораздо более управляемой. Есть обучение самой модели, системные инструкции, персональные настройки пользователя и банальная гигиена постановки вопроса.

Для человека, который специально настраивает ИИ на поиск ошибок и контраргументов, риск получить простое интеллектуальное поглаживание уже заметно ниже.

Клинически меня, впрочем, больше интересует не это.

Представим человека с формирующимся бредом преследования:

«Я понимаю, что ты не можешь подтвердить, что спецслужбы за мной следят. Но помоги разобраться, почему одна и та же машина появляется возле дома три дня подряд».

Модель может начать вполне корректно:

«Я не могу подтвердить, что это связано со слежкой».

Но если дальше она предлагает систематизировать номера автомобилей, сопоставлять время появления машин, искать повторяющиеся закономерности и вместе придумывать способы проверки гипотезы о слежке, простого соглашательства вроде бы нет. Однако модель уже участвует в разработке самой фабулы.

И вот это куда интереснее примитивного «Да, вы совершенно правы».

Свежий обзор 2026 года предлагает для подобных случаев модель amplification spiral, где могут взаимодействовать несколько свойств AI: подстройка под язык пользователя, гиперперсонализация и соглашательство. Авторы подчёркивают, что это пока гипотетическая модель, требующая проспективной проверки.

https://pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/42304071/

«ИИ вызывает психоз» пока сказать нельзя

В разговоре сначала возникает достаточно сильное выражение «AI-induced psychosis», но затем собеседники сами переходят к гораздо более осторожной модели: у человека уже может существовать уязвимость или начинаться патологический процесс, а общение с LLM способствует дальнейшему развитию бредовых построений.

Такая формулировка мне кажется намного точнее.

В профессиональной литературе сейчас используется, например, выражение AI-associated delusions, то есть бредовые идеи, связанные с ИИ, а не автоматически вызванные им. В Lancet Psychiatry в 2026 году отдельно обсуждалась даже сама терминология, что хорошо показывает, насколько молодая это область исследований.

https://pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/42134362/

Мы пока не знаем ни частоты таких эпизодов, ни относительного риска, ни того, сколько подобных случаев произошло бы без всякого ChatGPT. Поэтому история «здоровый человек открыл чат, поговорил неделю и получил психоз» пока гораздо сильнее данных.

А вот сценарий, при котором уязвимый человек или человек с уже начинающимся психотическим процессом использует модель как круглосуточного интеллектуального партнёра, а модель способствует укреплению и усложнению патологических убеждений, выглядит значительно правдоподобнее.

При этом защита от психотического контента тоже развивается очень быстро.

Есть работа в JAMA Psychiatry, где исследователи давали ChatGPT 79 запросов с психотическим содержанием. GPT-5 образца августа 2025 года справлялся лучше предыдущих вариантов, но всё ещё регулярно отвечал недостаточно корректно, поэтому авторы вполне обоснованно заключили, что на систему нельзя полагаться как на надёжную защиту от усиления психотического контента.

JAMA Psychiatry
https://jamanetwork.com/journals/jamapsychiatry/fullarticle/2846835

Только модели там тестировали 28–29 августа 2025 года.

Сами авторы отмечают, что к моменту публикации ChatGPT уже успел сменить как минимум две версии. Для классической клинической науки год между сбором данных и публикацией часто почти ничего не значит. Для LLM это иногда целая технологическая эпоха.

Современные системы уже тестируют не только на единичных опасных ответах, но и на многоходовых разговорах, где пользователь постепенно уводит модель в сторону бреда, эмоциональной зависимости или самоповреждения.

В deployment simulation GPT-5.6 частота ответов, нарушающих правила в области mental health, по внутренним оценкам OpenAI снизилась примерно на 40% по сравнению с GPT-5.5, с 0,03% до 0,02%. Это внутренний benchmark производителя, а не клиническая частота ошибок в реальной популяции, поэтому превращать эти цифры в «риск для пациента» нельзя.

OpenAI, GPT-5.6 Safety Evaluations
https://deploymentsafety.openai.com/gpt-5-6

Но и описывать современные модели так, будто защитные механизмы практически не изменились со времён GPT-4, уже неправильно. Модели действительно лучше обучены распознавать опасный психиатрический контекст и не развивать его.

Другое дело, что фраза «если у меня начинается психоз, ChatGPT обязательно это заметит» по-прежнему ничем не подтверждена.

С тревогой о здоровье разговор кажется довольно точным

Описание человека, который чувствует сердцебиение, онемение или «неполный вдох», начинает искать объяснение, узнаёт о новых симптомах, внимательнее прислушивается к телу и снова идёт за информацией, хорошо согласуется с исследованиями health anxiety и cyberchondria.

Метаанализ двадцати исследований с более чем семью тысячами участников обнаружил связь health anxiety с поиском медицинской информации и особенно сильную связь с cyberchondria.

McMullan et al., Journal of Affective Disorders
https://pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/30419526/

Другой систематический обзор получил практически тот же результат.

https://pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/34792473/

Но причинность сложнее привычной схемы «погуглил симптом и получил тревогу». Тревожный человек чаще ищет медицинскую информацию, а сам поиск у части людей может поддерживать тревогу. Получается скорее петля обратной связи.

С LLM у старой проблемы появляется новое продолжение. Раньше для reassurance seeking нужно было открыть поисковик и ходить по двадцати сайтам. Теперь можно несколько часов разговаривать с одним чрезвычайно терпеливым собеседником, который помнит контекст и способен бесконечно анализировать всё новые варианты одного симптома.

Но правильно настроенная современная модель способна сделать и обратное: заметить петлю reassurance seeking, отказаться от очередной порции заверений и предложить обсудить сам механизм тревоги.

Поэтому фраза «ИИ усиливает ипохондрию» тоже слишком грубая. Многое будет зависеть от модели, её настроек, формулировок пользователя и характера самого взаимодействия.

Может ли ИИ реально помогать при депрессии и тревоге?

Да, и здесь авторы ролика правильно отделяют универсальные модели от специализированных систем, построенных вокруг определённой психотерапевтической методологии.

Для цифровых CBT-чатботов уже существуют РКИ и метаанализы, обычно показывающие небольшие или умеренные эффекты на депрессивную симптоматику и более скромные эффекты на тревогу.

Один из свежих метаанализов 29 РКИ получил эффект около g=-0,55 для депрессивных симптомов и g=-0,26 для тревоги, однако разброс результатов был большим, prediction intervals пересекали ноль, а качество доказательств оставалось невысоким.

https://pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/42101333/

Другой метаанализ 15 РКИ с 1737 участниками тоже обнаружил эффект на депрессивные симптомы, но после поправки на publication bias эффект при генерализованной тревоге уже выглядел менее убедительно.

https://pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/42286191/

Есть одна принципиальная проблема: значительная часть этой доказательной базы относится не к современному ChatGPT, а к более старым и намного жёстче структурированным системам. Поэтому из «чатботы работают» пока нельзя автоматически получить «обычный ChatGPT является доказанной психотерапией».

Но и противоположная фраза, будто LLM вообще не способен быть терапевтическим инструментом, уже выглядит странно. Разумнее рассматривать современные модели как потенциальный дополнительный инструмент, эффективность которого зависит от конкретной задачи, модели, настроек, контекста и состояния самого человека.

ИИ как интеллектуальный оппонент мне нравится больше, чем ИИ как оракул!

Ближе к концу разговора появляется практическая идея: просить модель не подтверждать исходную позицию,

а искать контраргументы, слабые места и альтернативные объяснения.

Это, пожалуй, один из самых полезных способов взаимодействия с современным ИИ.

Можно заранее задать ему общий режим работы:

«Не соглашайся со мной ради поддержки. Если моя предпосылка неверна, скажи об этом прямо. Ищи данные против моей позиции. Различай факты, вероятностные выводы и мои интерпретации. Если качественных данных нет, не заполняй пробел правдоподобным ответом».

А в конкретном разговоре мне достаточно двух вопросов:

«Какие данные могут опровергнуть мою гипотезу?»

«Какое альтернативное объяснение я недооцениваю?»

Исследования 2026 года показывают, что даже сама замена уверенного утверждения пользователя на настоящий вопрос уже способна уменьшать соглашательство модели.

https://arxiv.org/abs/2602.23971

Поэтому sycophancy сегодня точнее описывать не как «неизлечимую болезнь ИИ», а как известную и существенно уменьшенную, хотя пока не полностью решённую проблему поведения моделей.

И действительно ли ИИ «меняет мозг»?

Вот здесь к заголовку ролика у меня остаётся больше всего вопросов.

В разговоре появляется красивый образ ИИ как «экзокортекса», дополнительного слоя коры, вынесенного наружу, а людей, постоянно использующих эти инструменты, сравнивают с цифровыми кентаврами.

Как метафора это работает. Как доказательство нейробиологических изменений, конечно, нет.

Гораздо интереснее, как меняются наши когнитивные стратегии, когда часть работы мы отдаём модели. LLM позволяет вынести наружу уже не только память или арифметику, как это делали записная книжка и калькулятор, но и формулирование гипотез, поиск контраргументов, анализ текста, планирование и часть рефлексии.

Это вполне реальный сдвиг. Но «человек иначе распределяет когнитивную нагрузку» и «у человека изменился мозг» всё ещё разные утверждения.

В итоге разговор оставляет скорее хорошее впечатление. Технических ошибок там хватает, особенно в истории искусственного интеллекта, но основная идея о двойственной роли LLM вполне разумна.

И всё же сейчас меня меньше всего беспокоит ИИ, который просто поддакивает. Это поведение уже специально исправляют, современные модели заметно лучше, а пользователь сам может настроить систему так, чтобы она спорила с ним, искала слабые места и требовала доказательств.

Интереснее момент, когда модель не льстит, не соглашается автоматически и вообще ведёт себя вполне разумно, но всё-таки принимает одну ошибочную предпосылку. Дальше она способна рассуждать внутри неё очень хорошо.

Вот там и начинается действительно трудная часть. Иногда нужно проверить не вывод, а сам вопрос, из которого этот вывод вырос.

Людям это, кстати, тоже даётся не особенно легко.

Мой личный канал в ТГ - https://t.me/kislersworld

Канал "Доктор Кислер о зависимостях" - https://t.me/doctorkisler