Kisler Ilia

«Этого не может быть». Почему самые невероятные угрозы мы замечаем слишком поздно

2026-09-13T19:58:55.785Z

Есть довольно устойчивая особенность нашего мышления: оценивая вероятность какого-то события как невысокую, мы почти перестаём задумываться над второй частью задачи, а именно над тем, что произойдёт, если это событие всё-таки случится. Если же событие вдобавок выглядит фантастическим, мозг нередко делает ещё один шаг, уже совершенно незаконный с точки зрения логики, превращая честное «я не представляю, как такое возможно» в куда более самоуверенное «такого не может быть».

Поводом об этом написать стала новость, которая появилась на этой неделе: в интервью Fortune глава OpenAI Сэм Альтман на прямой вопрос ответил, что появление системы искусственного интеллекта, которая выйдет из-под человеческого контроля, представляется ему абсолютно возможным, и добавил, что компания пока не готова продвигать возможности моделей дальше без дополнительного прогресса в их управляемости и предсказуемости (Fortune, 12 сентября 2026 года). Можно относиться к подобным прогнозам как угодно, считать их преувеличенными, спорить о вероятностях, требовать доказательств, и, более того, именно так и следует поступать. Но меня здесь интересует другое: реакция обычного человека на саму формулировку «искусственный интеллект выходит из-под человеческого контроля» слишком часто сводится к одной мысли, что это уже фантастика, а вот здесь и начинается интересная психология.

Большую часть жизни мы оцениваем вероятность событий не при помощи формул, а глядя на собственный опыт: я прожил пятьдесят лет, и такого не происходило, мои родители прожили жизнь, и такого не происходило, никто из знакомых этого не видел, следовательно, вероятность ничтожна. Правда, последнее утверждение совершенно не следует из предыдущих.

Исследования принятия решений описывают любопытный эффект, который называют description-experience gap, разрывом между решениями, основанными на описании риска, и решениями, основанными на собственном опыте. Когда человеку сообщают, что вероятность очень плохого результата составляет один процент, он способен учитывать этот риск, но если он должен узнать о вероятности из собственного опыта, редкие события начинают недооцениваться. Причина довольно прозаична: в небольшой выборке личного опыта редкое событие чаще всего просто не встречается.

В крупном метаанализе Вульфа, Мергенталер-Кансеко и Хертвига, объединившем более 70 тысяч решений свыше шести тысяч участников, один из главных выводов состоял именно в этом: при обучении на собственном опыте люди слишком мало исследуют ситуацию и поэтому нередко просто не сталкиваются с редким исходом, из-за чего он получает меньший вес, чем заслуживает в соответствии с реальной вероятностью (Wulff, Mergenthaler-Canseco, Hertwig, Psychological Bulletin, 2018).

Иначе говоря, если катастрофа ещё не происходила, наш мозг начинает использовать само её отсутствие в прошлом как доказательство её невозможности в будущем, хотя это могут быть совершенно разные вещи.

В психологии катастроф есть понятие normalcy bias, которое обычно переводят как ошибка нормальности: человек получает тревожные сигналы, но интерпретирует их так, чтобы сохранить прежнюю картину происходящего. И в обычной жизни подобная стратегия даже полезна, ведь большинство необычных звуков ночью действительно не означают начало катастрофы, а большинство тревожных прогнозов не реализуются в худшей форме. Если бы на каждый необычный сигнал мы реагировали как на начало конца света, нормальная жизнь была бы попросту невозможна.

Проблема возникает в тех редких случаях, когда окружающий мир действительно перестал быть нормальным, а мозг продолжает подгонять новые данные под старую модель. Хорошо эту ловушку иллюстрирует история одиннадцатого сентября 2001 года.

По данным Национального института стандартов и технологий США, основанным на телефонных интервью почти с девятьюстами выжившими сотрудниками башен Всемирного торгового центра, люди, которым в итоге удалось выбраться, в среднем ждали около шести минут после того, как в здание врезался самолёт, прежде чем начать спускаться по лестнице, а некоторые медлили до сорока пяти минут, продолжая звонить коллегам, дособирать вещи или завершать начатую работу (Kuligowski, Mileti, Fire Safety Journal, 2009).

Обзор исследований поведения при пожарах и чрезвычайных ситуациях, отдельно разбирающий именно эвакуацию из башен-близнецов, связывает такую задержку, среди прочего, с тенденцией интерпретировать неоднозначные признаки катастрофы как обычное происшествие и тем самым недооценивать её вероятность и серьёзность (Kinateder et al., Fire Science Reviews, 2015).

Любопытно, что похожая проблема проявилась и на институциональном уровне ещё до самой атаки. Комиссия, расследовавшая причины трагедии, позднее назвала «неудачу воображения» наиболее важным из нескольких системных провалов американского государства: разрозненные сигналы об угрозе существовали, но сложить их в единую картину оказалось чрезвычайно трудно именно потому, что сама эта картина не укладывалась в привычные представления о том, как может выглядеть нападение (9/11 Commission Report).

Это, конечно, не означает, что задержка эвакуации отдельных людей и ошибки огромной системы национальной безопасности объясняются одним и тем же психологическим механизмом. Но в обоих случаях виден общий мотив: чем необычнее событие, тем меньше у нас подходящего опыта, чем меньше опыта, тем труднее представить событие реальным, а чем труднее его представить, тем легче решить, что вероятность практически равна нулю.

Здесь стоит отдельно разобраться с ещё одной путаницей, которую мы совершаем постоянно. Слово «невероятно» в обычной речи имеет два совершенно разных смысла: математический, означающий, что вероятность события очень мала, и психологический, означающий всего лишь, что нам трудно представить, как такое вообще может произойти.

А мозг очень любит путать одно с другим.

Хотя способность человека представить событие ничего не говорит о его объективной вероятности.

До появления ядерного оружия уничтожение города одной бомбой выглядело фантастикой, до полёта человека в космос само это предложение звучало как сюжет Жюля Верна, а до появления смартфонов устройство, лежащее в кармане и позволяющее мгновенно связаться по видео с человеком на другом континенте, получить спутниковую карту любой улицы и одновременно иметь доступ почти ко всему накопленному человечеством знанию, выглядело бы достаточно неправдоподобно, тогда как сегодня ребёнок воспринимает это как обычный телефон.

Здесь невольно вспоминается талебовский «чёрный лебедь», хотя было бы неправильно называть так любое неожиданное технологическое событие. У Нассима Талеба этот термин имеет более конкретный смысл: речь идёт о крайне необычном событии с огромными последствиями, которое находится за пределами обычных ожиданий, а после того, как оно уже произошло, люди довольно быстро находят ему объяснение и начинают воспринимать случившееся как куда более предсказуемое, чем оно казалось заранее.

Для нашего разговора здесь важно другое: Талеб очень точно уловил человеческую склонность судить о границах возможного по тому, что уже происходило. Наша интуиция вообще неплохо оценивает события внутри знакомого мира, но значительно хуже работает там, где меняется сам мир.

Здесь важно не впасть и в противоположную крайность: из всего сказанного вовсе не следует, что нужно начинать бояться любого фантастического сценария. Человеческое восприятие риска далеко от идеального в обе стороны, и иногда мы редкие события недооцениваем, а иногда, наоборот, резко переоцениваем.

Работы Пола Словика и классические исследования Тверски и Канемана показали, что оценка риска зависит не только от статистической вероятности, но и от доступности образов, эмоциональной окраски, ощущения контролируемости и других характеристик угрозы (Slovic, Science, 1987; Tversky, Kahneman, Science, 1974), поэтому авиакатастрофа, террористический акт или редкое осложнение лечения вполне способны субъективно казаться гораздо вероятнее сразу после яркой новости о них.

Получается красивый парадокс: редкое событие, о котором нам постоянно рассказывают, мы способны переоценивать, а редкое событие, которого мы никогда не наблюдали, способны недооценивать. Поэтому рациональное отношение к риску означает вовсе не «бояться всего», а нечто совсем другое, а именно не использовать собственное чувство правдоподобия в качестве измерительного прибора вероятности.

Есть и ещё один момент, особенно важный в разговорах о новых технологиях, войнах, эпидемиях, климатических катастрофах, ядерных авариях и других событиях с потенциально огромным ущербом: вероятность нельзя рассматривать отдельно от последствий.

Представим два риска, первый из которых имеет вероятность 20%, но последствия неприятные и ограниченные, а второй имеет вероятность всего 0,5%, зато последствия катастрофические. Интуитивно человеку хочется отбросить второй вариант, сказав себе, что это же всего полпроцента.

Но для управления риском одной вероятности недостаточно. Нас интересуют как минимум вероятность и масштаб последствий вместе.

Именно поэтому существуют пожарные выходы в зданиях, где почти наверняка никогда не будет пожара, а самолёты оборудованы аварийными системами, которые за весь срок эксплуатации конкретного борта могут ни разу не понадобиться. Иногда именно тяжесть возможного исхода делает оправданными меры предосторожности даже при небольшой вероятности события.

История Fukushima показывает особенно наглядный вариант этой проблемы. Первоначальные оценки угрозы цунами во многом опирались на ограниченный набор исторических наблюдений, однако позднее расчёты уже указывали на возможность значительно более высокой волны. То есть проблема состояла не просто в том, что однажды пришло совершенно непредсказуемое цунами, которое никто не мог себе представить: данные о потенциально более тяжёлом сценарии появлялись, но не были в достаточной мере превращены в инженерные решения.

После аварии Международное агентство по атомной энергии сформулировало один из важнейших уроков Fukushima предельно ясно: опора преимущественно на исторические данные недостаточна для оценки экстремальных природных угроз, поскольку период человеческих наблюдений может быть слишком короток по сравнению с интервалами между редкими событиями. Иначе говоря, отсутствие чего-либо в доступной исторической выборке ещё не определяет границы физически возможного.

В этом и состоит особенно неприятная ловушка. Мы смотрим назад, видим десятилетия или даже столетия наблюдений и испытываем ощущение надёжности, хотя статистически перед нами может быть всего лишь очень короткий фрагмент гораздо более длинного процесса.

Сегодня разговор о потере контроля над высокоавтономными системами действительно напоминает научную фантастику, но интересная деталь в том, что этот риск обсуждают уже не только философы, футурологи или авторы антиутопий.

OpenAI официально относит loss of control, потерю человеческого контроля над системой, к категориям рисков, которые требуют оценки и управления, и в опубликованной компанией в мае 2026 года Frontier Governance Framework наряду с киберрисками, биологическими и химическими угрозами и вредоносной манипуляцией отдельно рассматривается именно риск потери контроля (OpenAI, Frontier Governance Framework, 28 мая 2026 года).

Разумеется, это не доказательство того, что такой сценарий обязательно реализуется, и даже не доказательство того, что его вероятность велика. Но это хороший пример принципиально другой позиции, при которой вместо «этого не может произойти» звучит совсем другое: мы не знаем точно, насколько это вероятно, а значит, должны исследовать вероятность до того, как узнаем ответ экспериментальным путём.

И эта разница мне кажется чрезвычайно важной.

Иногда фантастика становится реальностью не потому, что фантасты хорошо предсказывают будущее, а потому, что технологическое развитие постоянно создаёт ситуации, которых человеческий мозг раньше просто не встречал.

Мы привыкли оценивать будущее, продолжая линию прошлого: завтра примерно похоже на сегодня, следующий год примерно похож на предыдущий, и если чего-то никогда не происходило, значит, наверное, не произойдёт и завтра. В спокойной среде это довольно эффективная стратегия, но в эпоху быстрых технологических изменений она становится значительно менее надёжной, потому что иногда меняется не вероятность знакомого события, а сам набор событий, которые вообще возможны.

Поэтому фраза «такого раньше никогда не было» в некоторых ситуациях должна не успокаивать, а заставлять внимательнее посмотреть на данные.

И речь идёт не о том, чтобы паниковать, придумывать себе апокалипсис или верить каждому страшному прогнозу, а о том, чтобы перестать заменять анализ фразой «это невозможно, потому что невозможно».

Мне вообще кажется, что одна из самых опасных человеческих ошибок выглядит очень невинно: мы принимаем невозможность представить событие за невозможность самого события, хотя история технологий, катастроф и человеческих ошибок неоднократно показывала, что это далеко не одно и то же. Сотрудники башен-близнецов, продолжавшие звонить коллегам вместо того, чтобы бежать, разведка, не сумевшая сложить разрозненные сигналы в цельную картину, и японские инженеры, спроектировавшие дамбу по меркам волны, которая прежде никогда не приходила, ошиблись по одной и той же причине, и обошлась эта ошибка каждый раз по-настоящему дорого. Стоит держать это в голове, когда речь заходит о системе, которая, по признанию собственных создателей, теоретически способна выйти из-под контроля: обещание, что этого не может случиться, стоит ровно столько же, сколько в своё время стоило обещание, что выше определённой отметки волна никогда не поднимется.

Мой личный канал в ТГ - https://t.me/kislersworld

Канал "Доктор Кислер о зависимостях" - https://t.me/doctorkisler

Таблетка вместо сна, или что насторожило FDA в новом лекарстве от нарколепсии.

2026-09-12T20:04:18.825Z

Лекарствам, которые слишком хорошо справляются с симптомом, довольно быстро становится тесно в границах того диагноза, ради которого их создавали, и с овепорекстоном, новым препаратом от нарколепсии 1-го типа, судя по всему, происходит именно это.

В августе 2026 года FDA одобрило овепорекстон под торговым названием Orzeyful для лечения нарколепсии 1-го типа у взрослых (FDA: одобрение Orzeyful, 5 августа 2026 года). При этом заболевании разрушены нейроны, вырабатывающие орексин, вещество, отвечающее за поддержание бодрствования, из-за чего у человека возникает патологическая дневная сонливость, а у части пациентов ещё и катаплексия, внезапная потеря мышечного тонуса, обычно спровоцированная сильной эмоцией. Сам орексин (у него есть и второе имя, гипокретин) открыли в 1998 году сразу две независимые лаборатории, причём почти одновременно и совершенно разными путями: одна искала новые гены, экспрессирующиеся в гипоталамусе, другая, под руководством Такеши Сакураи, тестировала орфанные рецепторы на клеточных культурах (PMC: история открытия орексина/гипокретина). Название «орексин» происходит от греческого orexis, аппетит, потому что первым делом у вещества заметили способность усиливать чувство голода у крыс, и лишь потом выяснилось, что его главная работа связана вовсе не с едой, а с тем, чтобы мозг вообще не засыпал. Удивительнее всего здесь масштаб: за поддержание бодрствования у всего человека отвечает буквально несколько тысяч нейронов, сосредоточенных в узкой полоске гипоталамуса, которые тем не менее дотягиваются своими отростками почти до всех отделов мозга и регулируют заодно питание, тревогу и, как выяснится чуть ниже, систему вознаграждения (Pizza et al., Journal of Sleep Research, 2022).

Овепорекстон воздействует именно на эту систему, и в этом его принципиальное отличие от привычных психостимуляторов. Он не просто немного подстёгивает нервную систему, как это делают классические стимуляторы, а восполняет нехватку сигнала в одном из механизмов самой болезни. В клинических испытаниях пациенты становились заметно бодрее, дольше не засыпали в специальных тестах на поддержание бодрствования и реже испытывали катаплексию, а для человека с нарколепсией такая перемена вполне способна означать совершенно другое качество жизни. Исследование опубликовано в New England Journal of Medicine, и результаты выглядят многообещающе (PubMed: Oveporexton in Narcolepsy Type 1, DOI: 10.1056/NEJMoa2405847).

Но дальше возникает вполне предсказуемый вопрос. Если препарат помогает не засыпать человеку с тяжёлым заболеванием, много ли времени потребуется до того момента, когда его начнут использовать здоровые люди, которым просто жалко тратить время на сон? Сценарий нетрудно представить: четыре-пять часов сна, утром таблетка, а дальше полный рабочий день, экзамен, ночное дежурство, запуск проекта или просто ощущение, что сегодня непременно нужно успеть больше, чем позволяет уставший организм.

Стоит вспомнить, что подобная модель применения бодрящих веществ уже проверялась на практике, причём не в фантазиях футурологов, а в истории военной авиации. Лётчики принимают стимуляторы для борьбы с усталостью ещё со времён Второй мировой войны, когда амфетамин перед долгими вылетами получали и немецкие, и американские экипажи, а с 1960 года ВВС США официально санкционировали применение декстроамфетамина, известного пилотам как «go pills», в продолжительных миссиях (Airpower Journal: применение стимуляторов в лётных операциях). Практика то запрещалась, то возвращалась, а в апреле 2002 года получила трагическое подтверждение опасений критиков: два американских пилота, принимавшие декстроамфетамин во время многочасовой миссии над Афганистаном, по ошибке сбросили бомбу на канадских военных, и защита на суде прямо указывала на препарат как на одну из причин случившегося (CBC: история go-pills и трагедия под Кандагаром). Показательно, что уже через пару лет военные врачи попробовали заменить декстроамфетамин на модафинил именно в надежде получить сопоставимую бодрость без такой же остроты побочных эффектов, а это тот самый модафинил, вокруг которого в гражданской жизни выросла совершенно отдельная легенда.

В массовом представлении модафинил давно существует как таблетка, будто бы делающая здорового человека умнее и продуктивнее. Но когда его влияние на когнитивные функции проверяют в контролируемых исследованиях, эффект оказывается куда скромнее легенды: метаанализ 19 плацебо-контролируемых исследований показал у здоровых людей без депривации сна лишь небольшой суммарный эффект (PubMed: метаанализ модафинила у здоровых людей). Для темы зависимости это важный нюанс, поскольку закреплению поведения вовсе не обязательно требуется, чтобы препарат действительно делал человека значительно эффективнее. Порой достаточно того, что без него человеку начинает казаться, будто он уже не справляется так же хорошо, как раньше.

У самого овепорекстона поводов для настороженности заметно больше, чем было у модафинила в своё время, и FDA сформулировало это прямо в инструкции, в разделе Drug Abuse and Dependence: у вещества есть потенциал злоупотребления, а его применение может привести к расстройству, связанному с употреблением психоактивных веществ, вплоть до зависимости (Официальная инструкция FDA к Orzeyful). Это не формальная фраза для подстраховки. Потенциал злоупотребления специально проверяли у людей с опытом рекреационного употребления стимуляторов, которым по очереди давали разные дозы овепорекстона, плацебо и фентермин, и субъективная привлекательность препарата оказалась выше, чем у плацебо, а часть участников отмечала настоящую эйфорию (FDA: данные исследования Human Abuse Potential). Поэтому регулятор отдельно рекомендует врачам следить за повышением дозы и поведением, характерным для поиска препарата, особенно у пациентов, ранее злоупотреблявших амфетаминами, метилфенидатом или кокаином. Показательно и то, что само одобрение FDA пока не открыло препарату дорогу на рынок: контролируемый статус овепорекстона ещё предстоит определить Управлению по борьбе с наркотиками (DEA), и, согласно официальному письму об одобрении, Orzeyful нельзя будет продавать до тех пор, пока DEA не опубликует соответствующее решение в Федеральном реестре (Письмо FDA об одобрении Orzeyful).

С точки зрения нейробиологии в этой находке нет ничего случайного. Орексиновые нейроны не просто будят кору больших полушарий, они напрямую подключены к дофаминовой системе вознаграждения: их отростки достигают вентральной тегментальной области, узла мозга, отвечающего за мотивацию и влечение, способны усиливать выброс дофамина и участвуют в механизмах рецидива после воздержания от психоактивных веществ (PubMed: обзор роли орексина в системе вознаграждения и зависимости). Иными словами, система, которую стимулирует овепорекстон, устроена так, что бодрость и желание в ней завязаны на одни и те же нейронные пути, и удивляться тому, что средство для бодрствования способно вызывать нечто похожее на кайф, примерно так же странно, как удивляться тому, что вода мокрая.

При этом объявлять овепорекстон новым уличным наркотиком было бы точно таким же упрощением, как делать вид, что проблемы не существует. Препарат слишком новый, чтобы знать реальную частоту зависимости при длительном применении, особенно у здоровых людей, а выраженного синдрома физической отмены в клинических испытаниях пока не описано. Но наркология никогда не сводила проблему только к синдрому отмены.

Зависимость гораздо чаще начинается не с погони за эйфорией, а с куда менее драматичного сценария, в котором человеку просто нужно нормально отработать день после четырёх часов сна, затем препарат оказывается кстати перед следующей нагрузкой, а спустя какое-то время начинает приниматься почти автоматически, пока не появляется отчётливое ощущение, что без него концентрация хуже, энергии меньше и вообще «я не тот». Люди вообще употребляют вещества далеко не только ради удовольствия: одно помогает не тревожиться, другое заснуть, третье меньше чувствовать боль или легче переносить неловкую социальную ситуацию, а здесь функция другая, позволяющая меньше считаться с усталостью и продолжать работать. Если человек раз за разом использует препарат именно так, привычка способна закрепиться очень быстро, причём внешне всё будет выглядеть вполне респектабельно: ни вечеринок, ни рекреационного употребления, только работа, дедлайны и желание быть эффективнее.

У этой истории есть и ещё одна сторона, которая в разговорах о «таблетке вместо сна» обычно теряется: подавить сонливость и по-настоящему возместить недостаток сна вовсе не одно и то же. Можно чувствовать себя бодрее и при этом оставаться человеком, который попросту плохо спал, ведь сама сонливость лишь один из сигналов, которые организм подаёт при нехватке сна, тогда как ограничение сна отдельно бьёт по памяти, устойчивому вниманию и скорости реакции. Метаанализ 39 исследований показал ухудшение формирования памяти при ограничении сна до 3–6,5 часа (PubMed: систематический обзор ограничения сна и памяти), а другой метаанализ, объединивший 44 исследования, обнаружил, что даже одна ночь с ограниченным сном ухудшает устойчивое внимание и замедляет реакцию (PubMed: последствия одной ночи ограниченного сна). Получается, что человек вполне может субъективно чувствовать себя прилично и одновременно объективно работать хуже, чем ему самому кажется, а таблетка, снимающая ощущение сонливости, никак не возвращает эти утраченные когнитивные ресурсы обратно.

У овепорекстона есть и ещё одна неприятная особенность: по объединённым данным испытаний III фазы бессонница возникала более чем у половины пациентов, получавших препарат, против примерно одного процента на плацебо (FDA: нежелательные явления Orzeyful). Для лекарства, усиливающего бодрствование, в этом нет ничего особенно удивительного, но стоит представить себе немедицинское применение, и вырисовывается неприятная петля: человек мало спит, потому что много работает, принимает препарат, чтобы не чувствовать сонливость, из-за этого хуже засыпает вечером, дефицит сна растёт, а наутро таблетка снова кажется единственным разумным выходом. Пока это лишь правдоподобный сценарий, а не доказанный типичный исход применения овепорекстона, но с точки зрения аддиктологии такая схема выглядит очень знакомо.

Третья параллель, которая напрашивается сама собой, это история Ozempic. Семаглутид создавался для лечения сахарного диабета 2-го типа, позже получил отдельное показание для снижения веса под брендом Wegovy, и эффективность здесь вполне реальна и доказана, но затем препарат довольно быстро вышел за пределы медицинского контекста и стал частью массовой культуры, а название конкретного лекарства почти превратилось в обозначение самой идеи фармакологического управления весом. Интереснее здесь не офф-лейбл применение как таковое, а то, насколько быстро меняется отношение к нормальным физиологическим сигналам, стоит только появиться возможности эффективно на них воздействовать: с аппетитом это уже произошло, и если его можно фармакологически приглушить, немедленно возникает вопрос, почему бы этого не сделать. С сонливостью потенциально способно случиться нечто похожее, хотя при нарколепсии патологическая сонливость действительно является симптомом болезни и лечение вполне логично, тогда как у здорового человека, которому хочется спать после четырёх часов сна, никакой патологии нет, а есть банальный сигнал организма о том, что он не выспался. Проблема начинается ровно в тот момент, когда этот сигнал начинают воспринимать не как нормальную физиологию, а как досадную помеху продуктивности.

Есть у этой истории и социальная сторона, которая в итоге тревожит меня даже сильнее фармакологической. Если достаточно эффективные средства для поддержания бодрствования действительно начнут использовать здоровые люди, они постепенно способны изменить само представление о нормальной нагрузке: сотрудник, которому нужно восемь часов сна, рядом с коллегой, способным фармакологически выдерживать четырнадцатичасовой рабочий день, рискует выглядеть менее мотивированным, студент, решивший выспаться перед экзаменом, может почувствовать себя странно рядом с теми, кто готовится всю ночь с таблеткой, а врач после ночного дежурства вместо вопроса, можно ли вообще продолжать работать, получит совсем другой вопрос: почему бы просто не принять препарат. История go-pills показала, что подобная нормализация способна укорениться внутри целого института даже при задокументированных трагических последствиях, а история Ozempic показала, как быстро лекарство может перестать быть только лекарством и превратиться в часть культуры. С препаратами бодрствования способна произойти похожая вещь, только на этот раз вмешательство затронет не аппетит и массу тела, а саму границу между нагрузкой и восстановлением.

Ничего из этого не означает, что овепорекстон плохой препарат: для людей с нарколепсией он, напротив, способен стать одним из самых значимых средств последних лет, и медицинская польза этого никак не отменяет. Наркология вообще постоянно имеет дело именно с такими веществами, которые прекрасно решают одну задачу и одновременно создают риск при совершенно другом сценарии применения, и меня в этой истории интересует не то, заменит ли овепорекстон сон (скорее всего, нет), а то, что произойдёт, когда здоровый человек получит возможность достаточно надёжно заглушать ощущение, что ему пора спать, и начнёт делать это регулярно. Показательно, что даже несколько тысяч крошечных нейронов, отвечающих у нас за бодрствование, устроены так, что тронуть их означает потревожить заодно и систему желания, а FDA, судя по всему, разглядело в этом достаточно поводов для беспокойства, чтобы прописать предупреждение прямо в инструкции и передать судьбу препарата уже не только медицинским, но и контролирующим наркооборот инстанциям. Остальное, вероятно, станет ясно уже после того, как Orzeyful получит расписание DEA и окажется на полках специализированных аптек, а вместе с ним придёт и ответ на вопрос, умеет ли общество удерживаться в границах медицинского показания там, где раньше это удавалось нечасто.

Мой личный канал в ТГ - https://t.me/kislersworld

Канал "Доктор Кислер о зависимостях" - https://t.me/doctorkisler

Чемодан.

2026-09-02T15:59:01.502Z

В ОВИРе эта сука мне и говорит:

— Каждому отъезжающему полагается три чемодана. Такова установленная норма. Есть специальное распоряжение министерства.

Возражать не имело смысла. Но я, конечно, возразил:

— Всего три чемодана?! Как же быть с вещами?

— Например?

— Например, с моей коллекцией гоночных автомобилей?

— Продайте, — не вникая, откликнулась чиновница.

Затем добавила, слегка нахмурив брови:

— Если вы чем-то недовольны, пишите заявление.

— Я доволен, — говорю.

После тюрьмы я был всем доволен.

— Ну, так и ведите себя поскромнее...

Через неделю я уже складывал вещи. И, как выяснилось, мне хватило одного-единственного чемодана.

Я чуть не зарыдал от жалости к себе. Ведь мне тридцать шесть лет. Восемнадцать из них я работаю. Что-то зарабатываю, покупаю. Владею, как мне представлялось, некоторой собственностью. И в результате — один чемодан. Причем, довольно скромного размера. Выходит, я нищий? Как же это получилось?!

Книги? Но, в основном, у меня были запрещенные книги. Которые не пропускает таможня. Пришлось раздать их знакомым вместе с так называемым архивом.

Рукописи? Я давно отправил их на Запад тайными путями.

Мебель? Письменный стол я отвез в комиссионный магазин. Стулья забрал художник Чегин, который до этого обходился ящиками. Остальное я выбросил.

Так и уехал с одним чемоданом. Чемодан был фанерный, обтянутый тканью, с никелированными креплениями по углам. Замок бездействовал. Пришлось обвязать мой чемодан бельевой веревкой.

Когда-то я ездил с ним в пионерский лагерь. На крышке было чернилами выведено: "Младшая группа. Сережа Довлатов". Рядом кто-то дружелюбно нацарапал: "говночист". Ткань в нескольких местах прорвалась.

Изнутри крышка была заклеена фотографиями. Рокки Марчиано, Армстронг, Иосиф Бродский, Лоллобриджида в прозрачной одежде. Таможенник пытался оторвать Лоллобриджиду ногтями. В результате только поцарапал.

А Бродского не тронул. Всего лишь спросил — кто это? Я ответил, что дальний родственник...

Шестнадцатого мая я оказался в Италии. Жил в римской гостинице "Дина". Чемодан задвинул под кровать.

Вскоре получил какие-то гонорары из русских журналов. Приобрел голубые сандалии, фланелевые джинсы и четыре льняные рубашки. Чемодан я так и не раскрыл.

Через три месяца перебрался в Соединенные Штаты. В Нью-Йорк. Сначала жил в отеле "Рио". Затем у друзей во Флашинге. Наконец, снял квартиру в приличном районе. Чемодан поставил в дальний угол стенного шкафа. Так и не развязал бельевую веревку.

Прошло четыре года. Восстановилась наша семья. Дочь стала юной американкой. Родился сынок. Подрос и начал шалить. Однажды моя жена, выведенная из терпения, крикнула:

— Иди сейчас же в шкаф!

Сынок провел в шкафу минуты три. Потом я выпустил его и спрашиваю:

— Тебе было страшно? Ты плакал?

А он говорит:

— Нет. Я сидел на чемодане.

Тогда я достал чемодан. И раскрыл его.

Сверху лежал приличный двубортный костюм. В расчете на интервью, симпозиумы, лекции, торжественные приемы. Полагаю, он сгодился бы и для Нобелевской церемонии. Дальше — поплиновая рубашка и туфли, завернутые в бумагу. Под ними — вельветовая куртка на искусственном меху. Слева — зимняя шапка из фальшивого котика. Три пары финских креповых носков. Шоферские перчатки. И наконец — кожаный офицерский ремень.

На дне чемодана лежала страница "Правды" за май восьмидесятого года. Крупный заголовок гласил: "Великому учению — жить!". В центре — портрет Карла Маркса.

Школьником я любил рисовать вождей мирового пролетариата. И особенно — Маркса. Обыкновенную кляксу размазал — уже похоже...

Я оглядел пустой чемодан. На дне — Карл Маркс. На крышке — Бродский. А между ними — пропащая, бесценная, единственная жизнь.

Я закрыл чемодан. Внутри гулко перекатывались шарики нафталина. Вещи пестрой грудой лежали на кухонном столе. Это было все, что я нажил за тридцать шесть лет. За всю мою жизнь на родине. Я подумал — неужели это все? И ответил — да, это все.

И тут, как говорится, нахлынули воспоминания. Наверное, они таились в складках этого убогого тряпья. И теперь вырвались наружу. Воспоминания, которые следовало бы назвать — "От Маркса к Бродскому". Или, допустим — "Что я нажил". Или, скажем, просто — "Чемодан"...
_____
Сергей Довлатов, «Чемодан», 1986.

НАРОД ТУП?

2026-09-01T10:30:58.827Z

Народ туп? (ответ на пост Валерия Бочкова)

Фраза «народ туп» по-своему очень соблазнительна. Честно? Сам периодически скатываюсь в подобное!

Особенно после очередного разговора с человеком, который совершенно не понимает предмета, но уже знает, кто виноват, что нужно сделать с экономикой и чем закончится война. Иногда хочется махнуть рукой и согласиться: ну да, наверное, всё действительно так просто. Для вас блин всё всегда "просто" .

Но есть в этой формуле одна вещь, которая меня давно смущает. Человек, произносящий «народ туп», почти никогда не включает в этот народ самого себя. И я в том числе, когда меня "заносит" в эту сторону)

Мы как бы автоматически оказывается снаружи, среди тех немногих, кто разобрался. И вот это уже подозрительно. Потому что история не очень подтверждает существование отдельной касты людей, защищённых образованием, интеллектом или хорошим вкусом от коллективной глупости. Среди сторонников самых безумных политических идей всегда хватало профессоров, писателей, врачей, инженеров и людей, прекрасно знавших, кто написал «Парсифаля».

Мне поэтому кажется, что вопрос вообще поставлен неправильно. Проблема не в том, умён народ или глуп. Проблема в другом: насколько хорошо человеческий мозг, любой человеческий мозг, справляется с вещами вроде макроэкономики, войн, миграции, эпидемий или управления современным государством?

Здесь у меня оптимизма немного, если честно.

Не потому, что человек какой-то особенно неудачный продукт эволюции. Наоборот, судя по тому, что нас уже восемь миллиардов и мы успели довольно основательно переделать планету под себя, конструкция получилась вполне успешная. Правда, в последнее время эту нашу конструкцию нехило так шатает ( Возможно , потому что задачи изменились слишком сильно.

Попробуйте, например, понять, что будет с экономикой страны через два года после резкого повышения процентной ставки. Нужно учесть инфляцию, кредитование, курс валюты, инвестиции, импорт, ожидания бизнеса, поведение населения, состояние мировой экономики и ещё десятки вещей, причём сами люди, узнав о происходящем, начинают вести себя иначе и тем самым меняют прогноз. Можно десятилетиями заниматься экономикой и всё равно ошибиться.

А ответ нужен сегодня, желательно такой, который можно объяснить за пару минут.

«Цены выросли потому, что у власти идиоты» воспринимается куда легче, чем длинный разговор о денежной массе, дефиците бюджета, импорте, производительности труда и ожиданиях населения. Точно так же гораздо легче объяснить все беды страны мигрантами, санкциями, олигархами, американцами, китайцами или кем-нибудь ещё, чем признать довольно неприятную вещь: иногда происходящее имеет сразу много причин, некоторые из них нам неизвестны, а часть последствий мы вообще сможем понять только задним числом. Это не убирает очевидное морально-этическое, скажем так. Например, терроризм или захватические войны..

И всё же, и всё же . Я снова о любви к "простым" объяснениям!

Попробуйте сделать вирусным ролик со словами: «Имеющиеся данные неоднозначны, причинная связь окончательно не установлена, эффект, вероятно, зависит от нескольких дополнительных факторов».

А теперь: «От вас скрывают правду».

Думаю, результат понятен без эксперимента.

Но если всё свести к недостатку образования, мы опять попадём в ту же ловушку.

Во время пандемии коронавирусной инфекции это можно было наблюдать почти лабораторно. В публичное пространство внезапно вышло огромное количество чрезвычайно образованных людей, которые с потрясающей уверенностью рассуждали о вирусологии, иммунологии, эпидемиологии и эффективности лекарств, не имея к этим областям никакого профессионального отношения.

Причём образование часто не уменьшало уверенность. Иногда оно просто делало аргументацию красивее.

Вообще умный человек имеет одно преимущество, которое почему-то не всегда считают опасным: он очень хорошо умеет находить аргументы. И если сначала появилась убеждённость, а уже потом начался поиск доказательств, высокий интеллект не обязательно спасает. Иногда он просто позволяет построить вокруг своей идеи более красивое здание.

Наверное, каждый видел это со стороны. Особенно легко замечать такие вещи у людей с противоположными политическими взглядами. Человек выбирает удобные факты, доверяет источнику потому, что тот подтвердил его мнение, прощает «своему» то, за что вчера возмущался «чужим». Именно поэтому многие вполне себе умные немцы оправдывали политику Гитлера..

Со своими убеждениями всё почему-то сложнее.

Я не думаю, что отсюда следует популярная иногда идея: раз большинство плохо разбирается в сложных вопросах, надо просто передать решения специалистам. В чём-то это кажется очевидным. Экономикой действительно лучше заниматься экономисту, а эпидемиологией эпидемиологу, а не результатам опроса в Telegram.

Только эксперты тоже ошибаются, иногда годами и целыми профессиональными сообществами. Кроме того, экспертность имеет довольно жёсткие границы. Прекрасный хирург не становится специалистом по международным отношениям после получения профессорского звания, а миллиардер не приобретает вместе с состоянием знания в вирусологии. Даже Нобелевская премия не делает человека универсальным специалистом по устройству мира, хотя некоторым лауреатам, кажется, об этом забывают сообщить.

И есть ещё более неприятное обстоятельство: на часть общественных вопросов эксперт вообще не может дать окончательного ответа.

Экономист способен попытаться рассчитать последствия повышения налогов. Но он не установит научным методом, какой уровень неравенства справедлив. Врач может оценить пользу и риск медицинского вмешательства, но вопрос о том, насколько государство вправе ограничивать свободу человека ради общественной безопасности, уже не является чисто медицинским. Там появляются право, политика, мораль, интересы разных групп. Можно собрать за одним столом лучших специалистов мира и всё равно не получить формулы, которая скажет, какое решение «правильное».

Вот примерно здесь мне и становится по-настоящему интересно.

Если нельзя полностью положиться ни на большинство, ни на образованное меньшинство, ни даже на экспертов, то на чём вообще держится сложное общество?

Мне кажется, один из ответов мы почему-то недооцениваем. Оно держится не столько на поиске правильных людей, сколько на процедурах, которые позволяют пережить неправильных. На институтах!

Взять ту же науку. Очень хочется представлять её как собрание рациональных людей, которые спокойно смотрят на факты и отбрасывают любимую гипотезу, как только данные ей противоречат. Иногда так и происходит. Но если бы учёные действительно были настолько объективны, нам не понадобилась бы половина научной методологии.

Контрольные группы, повторение экспериментов в других лабораториях, рецензирование, статистические проверки, заранее зарегистрированные протоколы исследований существуют именно потому, что одному исследователю недостаточно просто поверить. Он может ошибиться, слишком полюбить собственную гипотезу, увидеть закономерность там, где её нет, невольно выбрать удобный способ анализа данных. Бывает и хуже: человек десять лет строил карьеру вокруг определённой идеи, и признать её ошибочной психологически становится совсем не так легко, как это выглядит в учебнике о научном методе.

Наука сильна не безошибочностью учёных. Скорее тем, что в неё, пусть далеко не идеально, встроена возможность сказать: покажите данные, повторите результат, а почему вы уверены, что объяснение именно такое?

Причём даже этих механизмов оказалось недостаточно. За последние десятилетия сама наука обнаружила у себя массу неприятных вещей: исследования, которые не удаётся повторить, выборочную публикацию удачных результатов, сомнительные способы статистического анализа, конфликты интересов. И правила пришлось менять снова.

Для меня это скорее аргумент в пользу науки, чем против неё. Мне вообще трудно придумать много человеческих систем, в которых публичное обнаружение собственных системных ошибок считается не поводом спрятать проблему, а основанием менять процедуру.

Примерно то же самое меня интересует и в устройстве государства. Независимый суд нужен не из предположения, что обвинитель обязательно плохой человек. Возможность обжаловать решение появилась не потому, что судьи глупее остальных. Разделение властей тоже имеет смысл без предположения, что каждый президент тайно мечтает стать диктатором. Или даже не очень тайно , открыто восхищаясь другими диктаторами.

Достаточно гораздо более скромной гипотезы: человек может ошибаться, защищать собственные интересы, злоупотреблять возможностями и при этом совершенно искренне считать себя правым. Чем больше власти оказывается у одного человека или одной структуры, тем дороже обходится такая уверенность.

И вот тут, по-моему, постоянно возникает путаница с большинством. Его право принимать политическое решение почему-то легко превращается в доказательство его правоты.

Если большинство решит, что определённый препарат лечит рак, препарат от этого работать не начнёт. Но есть огромный класс общественных вопросов, где нельзя открыть учебник на нужной странице: кому дать власть, на что расходовать общие деньги, какие риски считать приемлемыми, насколько высокими должны быть налоги.

По таким вопросам приходится договариваться, а не устанавливать истину лабораторным методом.

И всё же право большинства выбрать правительство не означает, что большинство становится непогрешимым. Отсюда, собственно, и вся эта громоздкая конструкция из независимого суда, свободной дискуссии, оппозиции, сменяемости власти, законов, которые нельзя отменить одним эмоциональным голосованием. Без неё от демократии действительно довольно быстро может остаться только само голосование.

Разговор о «тупом народе» почему-то почти всегда проходит мимо ещё одной очевидной вещи: люди рассуждают на основании той информации, которая им доступна.

Можно быть вполне способным к логическому мышлению и прийти к совершенно ложному выводу, если исходные данные ложны. Если годами показывать человеку только часть картины, одни события обсуждать сутками, другие не показывать вообще, а любое альтернативное объяснение заранее объявлять вражеской пропагандой, странно потом предъявлять его убеждения как доказательство природной глупости.

И свободные средства массовой информации я бы тут тоже не романтизировал. Они могут врать, ошибаться, работать на интересы владельцев, продавать страх и скандал, потому что страх и скандал хорошо продаются. Но между несколькими источниками, способными обвинить друг друга во лжи, и одним источником, которому нельзя возражать, всё-таки есть существенная разница.

Не обязательно потому, что где-то среди этих источников лежит готовая истина. Хотя бы потому, что появляется возможность заметить, что версии не сходятся.

Есть, кстати, довольно неудобный факт для красивой теории о глупом большинстве. Иногда большое количество обычных людей действительно даёт очень хорошую оценку, порой лучше отдельного специалиста. Это называют «мудростью толпы». Никакой мистики тут нет: при определённых условиях ошибки разных людей просто начинают частично компенсировать друг друга.

Правда, одно из важных условий состоит в том, что люди должны быть хотя бы относительно независимы друг от друга.

И вот тут я иногда думаю о социальных сетях. Никогда раньше человечество не производило столько публичных мнений. Но никогда раньше человек ещё до того, как высказать своё мнение, не видел настолько хорошо, какое мнение уже получило миллион лайков, какое высмеяли, какое поддерживают «его» люди и за какое можно довольно быстро оказаться чужим среди своих.

У нас стало намного больше голосов. Стали ли эти голоса более независимыми, я не уверен.

Наверное, поэтому мне не очень близка романтическая идея мудрого народа, который каким-то особым чутьём понимает правду, недоступную испорченным элитам. Но презрение к «массе» кажется мне не менее странной позицией. В ней очень удобно устроен наблюдатель: он сам почему-то всегда находится за пределами массы и смотрит на происходящее с более высокого этажа.

Не уверен, что такой этаж вообще существует.

Образование не отменяет самообман. Политические взгляды не дают иммунитета к пропаганде. Профессиональная компетентность заканчивается намного раньше, чем иногда кажется самому профессионалу. Большинство может ошибиться. Эксперт тоже. Причём вполне возможно, что специалист знает о предмете больше всех остальных в комнате и всё равно приходит к неверному выводу.

И тогда для меня становится гораздо важнее не вопрос, как найти наконец тех самых умных, которым можно всё доверить.

Интереснее, что произойдёт, когда они ошибутся.

Можно ли будет проверить расчёты? Найдётся ли кто-то, кто имеет право сказать, что они никуда не годятся? Можно ли будет отменить решение, сменить человека, который его принял, пересмотреть правило, признать, что первоначальная идея оказалась плохой?

Мне кажется, именно поэтому наука, независимые суды, разделение властей, профессиональная экспертиза, конкурирующие источники информации и возможность публично спорить имеют между собой больше общего, чем кажется.

Всё это не делает людей особенно мудрыми. И не защищает от очень больших ошибок.

Просто оставляет шанс заметить ошибку до того, как она станет единственно допустимой версией реальности.

По-моему, это полезнее, чем в очередной раз выяснять, умён народ или всё-таки туп.

Мой личный канал в ТГ - https://t.me/kislersworld

Канал "Доктор Кислер о зависимостях" - https://t.me/doctorkisler

Вы не обязаны успокаиваться. Вам нужно научиться жить, пока ответа ещё нет!

2026-08-31T10:33:57.588Z

Я в последнее время много думаю о разнице между двумя похожими на первый взгляд словами: терпеть и выдерживать. Никакой официальной психологической классификации здесь нет, это просто слова, которые я использую как метафору, но чем дольше об этом думаю, тем отчётливее вижу, что разница всё-таки существенная.

Когда человек говорит себе «надо потерпеть», за этим обычно стоит одна и та же логика: сейчас плохо, но если продержаться и дождаться, когда всё закончится, можно будет снова вернуться к нормальной жизни. С неопределённостью это особенно заметно: ждём результаты обследования, решения по документам, исхода важного разговора, сомневаемся, то ли решение приняли, и внутри как будто включается режим ожидания, в котором мы обещаем себе выдохнуть, как только всё наконец прояснится. Беда в том, что проясняется не всегда завтра, а иногда не проясняется полностью вообще, потому что можно перепроверить документы, поговорить с врачом, подготовиться к поездке, оценить риски, собрать всю доступную информацию, но в большинстве по-настоящему важных жизненных ситуаций какой-то остаток неизвестности всё равно останется, а тревога переносит это особенно тяжело.

Она подсказывает вроде бы разумную вещь: если уверенности недостаточно, надо поискать ещё, перепроверить, почитать, спросить другого специалиста, уточнить прогноз, пересмотреть анализ, позвонить, спросить у близкого, точно ли он думает, что всё нормально. И какое-то время это правда работает, становится легче, а потом снова приходит мысль «стоп, а вдруг я чего-то не учёл», и человек идёт по новому кругу. Мне кажется, здесь проходит довольно важная граница: одно дело, когда новая информация действительно способна изменить дальнейшие действия, и совсем другое, когда действия давно определены, но поиск информации продолжается только ради того, чтобы наконец почувствовать «теперь я уверен». В психологии это хорошо известная история, которая называется непереносимостью неопределённости и особенно подробно изучена при генерализованном тревожном расстройстве, то есть состоянии, когда тревога становится чрезмерной, стойкой и захватывает сразу несколько сфер жизни, а получается при этом неприятный парадокс: чем настойчивее человек добивается полной уверенности, тем хуже ему становится без неё.

Поэтому мне нравится довольно простой вопрос: действительно ли то, что я сейчас собираюсь узнать или проверить, изменит мои дальнейшие действия. Если изменит, стоит проверить. Если нет, возможно, я уже не решаю проблему, а пытаюсь успокоиться, а это не одно и то же.

Так чем тогда выдерживать отличается от терпеть? Наверное, прежде всего действием. Выдерживать неопределённость не значит просто оставаться в состоянии «не знаю», это значит продолжать делать то, что имеет смысл, даже не зная, чем всё закончится: проверять, если можно проверить, уменьшать реальный риск, если это в моих силах, принимать решение на основании доступной информации, если принять его уже необходимо. А дальше наступает не самый приятный момент, когда становится ясно, что больше ничего полезного сегодня сделать нельзя, и вот тут начинается самое интересное, потому что можно либо продолжать искать определённость, либо признать, что тревога осталась, ответа пока нет, но сегодняшний день всё равно существует. Причём выдерживание совсем не обязано сопровождаться спокойствием: человек может очень сильно тревожиться и всё-таки нормально функционировать, работать, разговаривать с близкими, идти на встречу, заниматься привычными делами, принимать решения, хотя мы почему-то часто оцениваем результат именно по внутреннему состоянию, будто раз всё ещё страшно, значит, не справился. А почему, собственно? Если мне неспокойно, но я всё равно делаю то, что сейчас имеет смысл делать, это уже, по-моему, довольно хороший результат.

И тут возникает вопрос интереснее предыдущего: а откуда человек вообще знает, что имеет смысл делать? Сначала я объяснял это для себя просто, через интеллект, потому что действительно видел людей, которые в сложной и неопределённой ситуации не могли сообразить, какое действие окажется полезным, ведь для этого нужно понять, что известно, а чего мы пока не знаем, представить несколько вариантов развития событий, оценить последствия, отделить реальную угрозу от маловероятного сценария, а это довольно сложная интеллектуальная работа. Отсюда напрашивался вывод, что чем человек умнее, тем лучше он должен справляться с неопределённостью, и звучит это красиво, но есть небольшая проблема: если бы всё определялось интеллектом, умные люди почти не тревожились бы, а они тревожатся, ещё как, и любой специалист, работающий с тревожными расстройствами, прекрасно знает интеллектуально очень сильных людей, способных часами анализировать одну и ту же проблему, замечать мельчайшие нюансы, находить исключения из статистики и строить всё новые сценарии того, что может пойти не так. У них нет недостатка мыслей, иногда проблема как раз в их избытке.

Вот здесь я и стал глубже смотреть в сторону метакогниции, слова, которое звучит сложнее самой идеи. Метакогниция, если говорить по-человечески, это способность замечать собственное мышление и оценивать, что оно сейчас делает: не просто думать, а иногда посмотреть на себя со стороны и спросить, действительно ли я сейчас анализирую проблему или уже хожу по кругу, изменит ли что-нибудь новая информация, оцениваю ли я вероятность или просто очень ярко представляю плохой сценарий, почему мне так важно проверить ещё раз. Пожалуй, один из самых полезных вопросов здесь звучит так: не пытаюсь ли я сейчас решить задачу, которую сейчас решить невозможно. Способность придумать ещё десять сценариев совсем не означает способность понять, что одиннадцатый уже лишний, поэтому высокий интеллект сам по себе не спасает, а хороший аналитический аппарат иногда становится прекрасным инструментом тревоги: умный человек способен не только найти хорошее решение, но и очень убедительно объяснить самому себе, почему ему обязательно нужно проверить ещё один разок. Можно получить четыре примерно одинаковых мнения специалистов и объяснить себе, почему именно пятое принципиально необходимо, можно найти исключение из любой статистики, можно построить настолько сложный сценарий опасности, что он начнёт выглядеть почти неизбежным просто потому, что получился очень подробным.

Поэтому сейчас я думаю несколько иначе: чтобы нормально выдерживать неопределённость, мало просто хорошо соображать, нужно ещё уметь переносить тревогу, замечать собственный мыслительный процесс и в какой-то момент остановиться, а ещё важно заметить тот момент, когда дальнейшие действия уже больше про тревогу, чем про продуктивность, и это, кстати, бывает довольно трудно уловить, потому что тревожные действия часто выглядят очень разумными. Человек не лежит на диване и не паникует, он чрезвычайно занят: проверяет, звонит, пишет, составляет таблицы, читает исследования, сравнивает варианты, весь день как будто решает проблему, хотя проблема уже несколько часов как не решается, решается тревога. Допустим, человек ждёт результаты биопсии, он знает, когда будет заключение, кому его показать, примерно понимает дальнейшие варианты, и на сегодня, в сущности, всё, но через сорок минут он уже читает какой-нибудь форум 2017 года, потом сравнивает симптомы с историей совершенно незнакомого человека, затем снова смотрит статистику, хотя десять минут назад уже её видел. Так можно провести весь день, а можно в какой-то момент поймать себя на этом и сказать: сегодня я сделал всё, что мог, не потому что стало спокойно и не потому что результат обязательно окажется хорошим, а просто потому что результат ещё не готов, а время тикает.

И вот здесь для меня становится понятнее разница между терпеть и выдерживать. Терпеть можно, поставив жизнь на паузу. Выдерживать, как я это сейчас понимаю, значит позволить жизни продолжаться вместе с неопределённостью, и здесь важно, чтобы «выдержать до тех пор, пока неопределённость закончится» не превратилось незаметно в «отложить жизнь до тех пор, пока неопределённость закончится».

Вы не обязаны сначала успокоиться

Мне вообще всё меньше нравится идея, что хорошее психологическое состояние обязательно должно предшествовать действию: сначала перестану бояться, потом сделаю, сначала почувствую уверенность, потом решусь, сначала тревога уменьшится, а потом вернусь к нормальной жизни. Но очень часто всё происходит наоборот, и уверенность приходит после опыта. В когнитивно-поведенческой терапии при работе с непереносимостью неопределённости используются в том числе поведенческие эксперименты, смысл которых не в том, чтобы человек доказал себе, что всё будет хорошо, мы этого иногда просто не знаем, а в том, чтобы проверить, действительно ли отсутствие полной уверенности настолько невыносимо и правда ли с ним невозможно жить. И постепенно может появиться совсем другой опыт: я обнаружил, что могу не знать, что произойдёт, и всё равно продолжать жить и действовать.

Это хорошо перекликается и с терапией принятия и ответственности, где куда интереснее не столько вопрос «как мне сейчас перестать тревожиться», сколько другой: что для меня важно делать сейчас, даже если тревога пока останется. И вот это, пожалуй, самое неприятное, но одновременно самое освобождающее место во всей этой истории: иногда вы действительно не обязаны успокоиться, иногда успокоиться сейчас просто не получится. Хорошая психотерапия тоже не обязана превращаться в очередной способ убедить человека, что всё обязательно закончится хорошо: если мы ждём результат обследования, терапевт его тоже не знает, а если будущее объективно неопределённо, никакая психологическая техника не способна его предсказать.

Да, психотерапия помогает уменьшать тревогу, и это важная терапевтическая цель, но есть, мне кажется, ещё один результат, который иногда даже интереснее: человеку всё реже требуется немедленно избавиться от тревоги, чтобы разрешить себе продолжать жить. И тогда способность выдерживать неопределённость я бы сегодня описал довольно просто: сделать то, что действительно имеет смысл сделать, не путать анализ с бесконечным поиском гарантии, по возможности заметить тот момент, когда ещё одна проверка уже ничего существенного не изменит, а дальше жить, не обязательно спокойно. Между «я не знаю» и «я ничего не могу» есть огромное пространство, и именно в этом пространстве проходит жизнь. Настоящая жизнь....

Источники

Dugas MJ, Koerner N, Freeston MH. State of the Science: Intolerance of Uncertainty. Behavior Therapy, 2026. https://pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/41620241/ DOI: 10.1016/j.beth.2025.08.009

Miller ML, McGuire JF. Targeting intolerance of uncertainty in treatment: A meta-analysis. Journal of Affective Disorders, 2023. https://pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/37657623/ DOI: 10.1016/j.jad.2023.08.132

Dugas MJ et al. Behavioral Experiments for Intolerance of Uncertainty: A Randomized Clinical Trial for Adults With Generalized Anxiety Disorder. Behavior Therapy, 2022. https://pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/36229113/ DOI: 10.1016/j.beth.2022.05.003

Nguyen et al. Executive functioning in individuals with generalized anxiety disorder: A systematic review and meta-analysis. Journal of Affective Disorders, 2025. https://pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/40513710/

Мой личный канал в ТГ - https://t.me/kislersworld

Канал "Доктор Кислер о зависимостях" - https://t.me/doctorkisler

Когнитивные ошибки или «ошибки»? Что, если человеческое мышление подчиняется другой математике.

2026-08-27T17:36:36.628Z

О квантовых моделях мышления, психотерапии, искусственном интеллекте и одной довольно пугающей возможности сохранить человека после смерти (слабонервным не читать)

В детстве я очень любил научную фантастику. Любимым писателем был Герберт Уэллс, и, наверное, оттуда у меня осталось довольно стойкое убеждение, что иногда полезно позволять себе мысль, которая сначала кажется слишком смелой. Не объявлять её истиной, не подгонять под неё факты, не выдавать красивую гипотезу за открытие, а просто на некоторое время разрешить себе вопрос: а если всё устроено немного иначе?

Мне вообще кажется, что способность представлять будущее полезна не только отдельному человеку. Наука тоже довольно часто начинается с фантазии, просто дальше у неё гораздо более суровые правила игры: придумать можно что угодно, но затем приходится объяснять, что именно из этой идеи можно проверить и какой результат заставит от неё отказаться.

Эта статья появилась примерно так.

Я попросил GPT поискать свежие научные работы о человеческом мышлении — хотелось понять, не появилось ли в последние годы чего-то действительно необычного. Среди прочего он нашёл большой обзор Jiaqi Huang и соавторов, опубликованный в 2025 году в Psychonomic Bulletin & Review: “An overview of the quantum cognition research program” — обзор исследовательской программы квантовой когнитивистики. Я заинтересовался, прочиал работу целиком и ...решил написать эту статью! Кстати, я перевел обзор на русский, можете его прочитать тут: Обзор исследовательской программы квантовой когнитивистики (русский язык)

Сам обзор довольно академический, местами тяжёлый, никакого цифрового бессмертия там, разумеется, нет)))

Но во время чтения у меня постепенно сформировался другой вопрос: насколько мы вообще уверены, что всё, что привыкли называть когнитивными ошибками, является именно ошибками механизма мышления?

С этого вопроса всё и началось.

Линда, вероятность и довольно неудобная проблема.

Есть знаменитая задача Тверски и Канемана о Линде. Участникам дают описание молодой женщины, из которого складывается впечатление, что она социально активна и придерживается феминистских взглядов, после чего спрашивают, что вероятнее: что Линда работает банковской служащей или что она одновременно банковская служащая и феминистка.

Очень многие выбирают второй вариант.

Формально ответ неправильный. Множество «банковских служащих и феминисток» является частью множества всех банковских служащих и поэтому никак не может быть больше него. Это и есть ошибка конъюнкции.

Обычное психологическое объяснение хорошо известно: мозг не выполняет строгий вероятностный расчёт, а ориентируется, например, на репрезентативность — на то, насколько вариант кажется похожим на созданный описанием образ. Это серьёзное и по-прежнему вполне рабочее объяснение. Quantum cognition его не уничтожила.

Но она позволяет поставить вопрос немного иначе. Возможно, классическая теория вероятностей, которой мы оцениваем правильность ответа, и математическая структура, лучше всего описывающая сам процесс формирования некоторых человеческих суждений, не обязаны совпадать.

Именно здесь появляется quantum cognition, или квантовая когнитивистика.

Название звучит опасно, поскольку слово quantum давно стало почти безотказным средством продажи чего угодно — от эзотерики до псевдопсихологии. В данном случае речь, однако, идёт о вполне серьёзной математической исследовательской программе. Учёные берут аппарат квантовой теории вероятностей и используют его для моделирования человеческих решений, не утверждая автоматически, что нейроны являются кубитами или что сознание возникает из физической квантовой суперпозиции. Сам обзор специально отделяет quantum cognition как формализм от вопроса о физической реализации мозга.

То есть пока можно вообще забыть о квантовой физике мозга и сосредоточиться на математике поведения.

Для дальнейшего разговора придётся ввести несколько терминов, но я постараюсь сразу объяснить, что за ними стоит.

Суперпозиция в когнитивной модели вовсе не означает, что человек мистическим образом одновременно придерживается двух противоположных убеждений. Гораздо полезнее представить ситуацию, когда точного ответа ещё просто нет. Есть несколько тенденций, воспоминаний, эмоциональных реакций, но определённая позиция сформируется только тогда, когда человека заставят ответить.

Например, до вопроса «тебе нравится новый коллега?» у меня может не существовать никакого чётко оформленного мнения. После вопроса я перебираю недавние эпизоды, вспоминаю одну неприятную реплику, пару нормальных разговоров, смешную шутку — и говорю: «Наверное, скорее нравится». Теперь у меня уже появилось сформулированное отношение, которого минуту назад могло не быть.

Второе важное понятие — некоммутативность. В математике это означает, что порядок операций способен влиять на результат. В бытовом смысле ничего особенно экзотического здесь нет: надеть сначала носки, потом ботинки — не то же самое, что попытаться сделать это в обратной последовательности. В quantum cognition похожая идея применяется к вопросам и суждениям: если первый вопрос изменил состояние человека, второй задаётся уже не вполне той же системе, которой он был бы задан первым.

Наконец, интерференция. В классической вероятностной модели неопределённость часто можно представить как обычную смесь: либо произошло А, либо B, мы просто не знаем, что именно. Квантовая теория вероятностей допускает дополнительный компонент взаимодействия альтернатив, поэтому результат в состоянии неопределённости не всегда обязан быть простой средней от результатов при А и при B.

На этом уровне всё ещё нет необходимости предполагать физически квантовый мозг. Речь идёт о том, что соответствующая математика иногда неожиданно хорошо ложится на человеческое поведение.

Когда вопрос не только узнаёт мнение.

Мы часто мысленно представляем мнение как нечто уже лежащее внутри человека. Социолог задаёт вопрос и извлекает ответ, врач спрашивает пациента и получает информацию, психолог проводит шкалу и измеряет существующее состояние.

Но экспериментальная психология давно показывает, что это слишком простая картина.

Ответ на вопрос об одном политике может зависеть от того, задавали ли непосредственно перед этим вопрос о другом. В медицинской диагностике оценка вероятности заболевания менялась в зависимости от последовательности предъявления сведений, а в экспериментальных судебных задачах значение имел порядок аргументов обвинения и защиты.

Само по себе это можно объяснять обычными эффектами контекста, и такие объяснения существуют. Интерес quantum cognition в другом: она пытается задать контексту математическую структуру и получить из неё количественные предсказания.

Один из известных примеров — QQ equality. Формула для широкого читателя здесь совершенно не нужна; важнее, откуда она взялась. Из квантовой модели двух последовательных вопросов следовало определённое соотношение между вероятностями ответов в разных порядках. Его затем проверили на данных 70 национальных опросов в США, и в целом ожидаемая закономерность действительно обнаружилась.

Позднее появились неквантовые модели, способные воспроизводить сходный результат, поэтому считать QQ equality доказательством квантовой природы психики было бы просто неправильно. Тем не менее это хороший пример того, почему направление остаётся интересным: модель в данном случае не только объясняла уже известный феномен, но и породила проверяемое ограничение заранее.

А дальше становится интереснее вопрос об ошибке конъюнкции.

Если человек отвечает, что «Линда — банковская служащая и феминистка» вероятнее, чем просто «банковская служащая», он действительно нарушает правило классической вероятности. Никакая quantum cognition этого не отменяет.

Но есть разница между двумя утверждениями:

человек дал неправильный ответ на формальную задачу

механизм, который породил этот ответ, работает неправильно.

Первое можно установить достаточно легко. Второе уже требует отдельного доказательства.

Предположим, описание Линды формирует у человека определённое внутреннее состояние, затем понятие «феминистка» его изменяет, и «банковская служащая» оценивается уже после этого изменения. Некоторые quantum-like модели как раз представляют процесс последовательностью таких преобразований, где появляется интерференционный компонент.

В этом случае мозг, возможно, фактически решает не чистую задачу на пересечение множеств. Он оценивает что-то вроде того, насколько естественно второе свойство выглядит после того, как первое уже изменило представление об объекте.

Ответ от этого не становится математически верным, однако психологический механизм уже трудно описать просто словами «мозг плохо считает».

В обзоре обсуждается даже более радикальная идея: при определённом понимании контекста некоторые conjunction effects можно согласовать с более широкими формальными критериями рациональности, хотя правило классической конъюнкции при этом, конечно, никуда не исчезает.

Мне кажется, именно здесь находится один из самых интересных моментов всей истории. Мы довольно легко называем наблюдаемый результат когнитивным искажением и незаметно переносим слово «искажение» с ответа на всю систему, которая его произвела. Возможно, иногда это слишком быстрый переход.

Оптическая иллюзия тоже даёт неправильный результат: две одинаковые линии могут казаться разными. Но из этого не следует, что зрительная система плохо устроена. Те же механизмы, которые создают иллюзию в специально подобранной картинке, большую часть времени великолепно помогают оценивать освещение, глубину и перспективу.

С мышлением теоретически может оказаться похожая история.

Неопределённость — тоже не обязательно пустота

Хороший пример — эффект дизъюнкции.

Представьте, что человек выбирает X, когда знает, что произошло А, и тоже выбирает X, когда знает, что А не произошло. Можно ожидать, что отсутствие информации о том, какой именно из двух исходов реализовался, не должно внезапно толкнуть его к другому решению.

Тем не менее подобные эффекты действительно наблюдались.

В одном варианте дилеммы заключённого участники принимали определённое решение как при известном сотрудничестве партнёра, так и при известном отказе сотрудничать, но при неизвестном решении партнёра часть людей меняла собственный выбор. Аналогичная структура встречалась в двухэтапной азартной игре: человек мог соглашаться играть второй раз и после выигрыша, и после проигрыша, но отказываться, пока ещё не знал результата первой игры.

В quantum cognition состояние «я не знаю, выиграл или проиграл» можно описывать не просто как смесь двух уже готовых вариантов, а как отдельное состояние, где возникает интерференционный компонент.

Даже если забыть о квантовой терминологии, психологическая мысль сама по себе небанальна: состояние неопределённости может обладать собственной динамикой. «Не знаю» — не всегда пустое место в голове, куда осталось добавить недостающий факт.

Есть и другой класс феноменов, который хорошо ложится в эту картину. Мы обычно думаем, что сначала возникает предпочтение, а затем в соответствии с ним человек делает выбор. Но экспериментальная психология давно знает, что сделанное решение способно изменять последующие оценки. В обзоре рассматриваются constructive influences: промежуточное суждение или выбор иногда меняют состояние системы так, что последующее решение уже формируется иначе.

Поэтому схема

предпочтение → выбор

в некоторых случаях, возможно, должна выглядеть длиннее:

не вполне определённое предпочтение → выбор → изменение состояния → новое предпочтение.

Мы выбираем то, что нравится, но иногда выбранное начинает нравиться сильнее ещё и потому, что мы его уже выбрали. В этом нет ничего мистического; интересен сам факт, что акт решения оказывается частью дальнейшей когнитивной истории, а не только её финалом.

Где заканчиваются данные и начинается наша фантазия.

Есть соблазн теперь взять весь справочник когнитивных искажений и объявить его квантовым. Этого делать не стоит.

Например, эффект фрейминга, когда формулировки «90 человек выживут» и «10 человек погибнут» вызывают разные решения при математически одинаковом исходе, имеет вполне хорошие классические психологические объяснения. Обзор Huang и коллег не даёт основания объявлять его физически квантовым эффектом.

Но как гипотеза для будущего контекстная модель здесь интересна. Возможно, слова «выживут» и «погибнут» не просто по-разному оформляют одну цифру, а создают разные исходные состояния системы, из которых затем производится оценка. Тогда frame становится не декоративной оболочкой информации, а частью процесса её обработки.

Похожим образом можно рассуждать о якорении: первое число, даже случайное, оказывается частью когнитивной истории следующей оценки. И особенно любопытен confirmation bias, потому что он хорошо показывает, насколько странно иногда говорить об «одинаковой информации», поступающей двум людям.

Факт может быть одинаковым, но системы, в которые он попадает, уже различаются. Если один человек много лет придерживается определённого убеждения, а другой — противоположного, новые сведения физически и психологически поступают не в одинаковые исходные состояния. Поэтому одинаковый вход вовсе не обязан давать одинаковый результат обработки.

Это ничего не говорит об истинности убеждений. Ошибка остаётся ошибкой, если человек игнорирует данные или неверно оценивает вероятность. Но становится понятнее, почему простая передача «правильной информации» иногда почти ничего не меняет.

Мы изменили информацию, но гораздо меньше изменили человека, который её воспринимает.

Собственно, именно отсюда я бы сформулировал главный вопрос первой половины статьи: может ли математически неправильный ответ быть закономерным результатом вполне исправно работающей когнитивной архитектуры?

Пока ответ неизвестен.

И ещё важнее другое: все эти результаты совершенно не доказывают, что сама физика мозга квантовая.

Авторы обзора прямо рассматривают возможность возникновения quantum-like закономерностей в обычной классической нервной системе. Обсуждаются нейронные осцилляции, синхронизация, интерференция волн активности и другие процессы, причём квантово-подобные вычисления в принципе можно получить даже в стандартной искусственной нейронной сети.

Поэтому дальше я сознательно меняю режим.

С этого места речь уже не о том, что доказано в обзоре, а о мысленном эксперименте.

Допустим, мы всё-таки нашли физический механизм.

Под «квантовой или гибридной природой мозга» я дальше не имею в виду мозг как огромный квантовый компьютер. Гораздо умереннее представить, что почти вся привычная электрохимическая нейрофизиология остаётся на месте, но некоторые физические квантовые процессы всё же оказываются причинно значимыми для определённых когнитивных функций.

Сегодня это не доказано.

Представим, однако, что прошло двадцать или тридцать лет и появляется технология, позволяющая исследовать работающий мозг на уровне, недоступном нам сейчас. Учёные обнаруживают конкретный микроскопический процесс, показывают его влияние на молекулу или мембранный механизм, дальше — на вероятность активности нейрона, на поведение сети и, наконец, на некоторый предсказанный cognitive effect.

Одной корреляции было бы недостаточно. По-настоящему интересной ситуация становится тогда, когда исследователи вмешиваются в этот процесс и заранее предсказывают, как изменится эффект порядка, память, принятие решения или оценка вероятности. Потом результат воспроизводят другие лаборатории.

Если такое когда-нибудь произойдёт, математическое сходство получит физический мост к нейробиологии.

Тут обычно хочется сразу прыгнуть к искусственному интеллекту. Я бы, наоборот, сначала посмотрел на более близкую область — психотерапию.

Психотерапия здесь выглядит неожиданно современной!

Есть в этой гипотезе странный поворот. Если человеческое мышление действительно окажется системой, в которой текущее состояние и история переходов имеют настолько большое значение, многие современные направления психотерапии выглядят не устаревшими, а, напротив, довольно хорошо с этим совместимыми.

Конечно, фраза «квантовая психотерапия» сегодня звучала бы почти как диагноз её автору, и я точно не предлагаю использовать этот термин. Речь о другой вещи.

Карикатурная версия когнитивной терапии иногда представляется так: найти неправильную мысль, логически её опровергнуть и заменить правильной. Реальная современная CBT давно значительно сложнее; ACT, экспозиционные и контекстуальные подходы ещё очевиднее работают не только с содержанием мысли, но и с её функцией, вниманием, состоянием организма, поведением и обстоятельствами, в которых мысль возникает.

Человек с тревогой может совершенно искренне понимать: если близкий не отвечает два часа, это почти наверняка не означает катастрофу. Он соглашается с терапевтом, знает статистику, умеет перечислить альтернативные объяснения и даже способен довольно профессионально разобрать собственную катастрофизацию.

А вечером снова ведёт себя так, словно вероятность беды огромна.

Обычно мы говорим, что человек «рационально понимает, но эмоционально не усвоил». Возможно, когда-нибудь описание станет точнее. В спокойном состоянии одна и та же информация действительно приводит к низкой оценке риска; после тревожного триггера, телесных ощущений, серии воспоминаний и прогнозов оценка формируется уже из другого состояния системы.

Тогда терапевтическая задача — не только объяснить правильную вероятность. Нужно научить человека иначе проходить определённые переходы и иначе действовать, когда тревожное состояние уже возникло.

Экспозиция довольно хорошо подходит к такому описанию. Пациент не получает ещё одну лекцию о безопасности, а оказывается внутри ситуации, переживает тревогу, не совершает привычного защитного действия и получает другой опыт. Следующая встреча с тем же стимулом уже происходит после изменившейся истории обучения.

ACT делает ещё более очевидной мысль, что содержание мысли не всегда главный объект ремонта. Фразу «я этого не выдержу» можно не превращать в предмет бесконечного судебного процесса; иногда важнее изменить отношения человека с этой мыслью и то, какое поведение следует после её появления.

Никакой квантовой механики для объяснения эффективности ACT или экспозиции сегодня не требуется. Интересно здесь лишь то, что психотерапия и без неё постепенно стала относиться к человеку меньше как к набору неправильных высказываний и больше как к динамической системе.

Порядок интервенций тоже начинает выглядеть любопытнее. Один и тот же вопрос в первые пять минут сессии и после сорока минут эмоционально значимого разговора может быть фактически разным вмешательством, потому что он обращён к разным состояниям человека.

Если однажды подобные переходы удастся описывать значительно точнее, психотерапию, возможно, начнут изучать не только как набор техник, но ещё и как управление траекториями изменений. Последовательность

воспоминание → вопрос → переоценка → действие

вполне может отличаться от

переоценка → воспоминание → вопрос → действие

не просто стилистически.

Даже измерение симптомов тогда перестаёт выглядеть абсолютно нейтральным. В обзоре есть экспериментальные данные, где промежуточные вопросы и решения влияли на последующие оценки.

Но отсюда не следует, что надо выбрасывать современные методы лечения. Если экспозиция эффективна в рандомизированных исследованиях, новая физическая теория мозга не заставит её перестать работать. Скорее она может когда-нибудь объяснить часть механизма и помочь сделать вмешательство точнее.

В медицине это вообще нормальная последовательность: иногда мы сначала обнаруживаем, что нечто работает, а значительно позже понимаем почему.

ИИ — уже следующий шаг.

Современные системы искусственного интеллекта способны чрезвычайно хорошо воспроизводить некоторые результаты человеческой интеллектуальной деятельности, не являясь при этом копией человеческого мозга.

Если дальнейшие исследования покажут, что для человеческого мышления особенно важен определённый способ представления неопределённости, контекстная зависимость и история внутренних состояний, это вполне может стать отдельным направлением развития ИИ.

Такая система не просто получает фиксированный набор вариантов и вычисляет вероятности. Контекст меняет само пространство последующего выбора, промежуточное решение перестраивает состояние, из которого будет приниматься следующее.

Причём на первом этапе никакой физический квантовый компьютер не обязателен: соответствующие quantum-like вычисления могут реализовываться классически.

Но в нашем мысленном эксперименте мы допустили более сильную вещь: некоторые реальные физические квантовые процессы оказались существенными для человеческой когнитивной архитектуры.

Тогда инженеры рано или поздно попробуют воспроизвести уже не только математический эффект, но и соответствующую физическую динамику.

И вот здесь становится трудно не наткнуться на сознание.

Сегодня ИИ совершенно спокойно способен написать: «Мне страшно». Из одной фразы ничего не следует; она может быть просто корректным продолжением текста.

Но представим другой уровень знания. Допустим, будущая нейронаука обнаруживает не просто очередной нейронный коррелят сознания, а процесс, который причинно необходим для возникновения определённого субъективного состояния, а потом искусственная система начинает реализовывать тот же тип процесса.

В такой ситуации «это всего лишь машина» перестаёт быть объяснением и становится скорее утверждением, которое тоже придётся обосновывать.

К сегодняшней quantum cognition этот вывод напрямую отношения не имеет. Авторы обзора упоминают попытки расширить соответствующий формализм на проблему сознания, но оценивают их осторожно и прямо говорят, что эмпирической работы пока недостаточно.

Мне, однако, именно здесь стало по-настоящему интересно.

Потому что следующий вопрос уже касается не того, сможем ли мы создать новый разум.

А того, что можно сделать со старым.

Цифровой человек и неприятная проблема копии.

Цифровой аватар представить сегодня довольно легко. Собрать тексты, фотографии, видео, голос, переписку, историю решений человека и обучить модель реагировать примерно так, как реагировал он. После смерти владельца такой агент теоретически сможет разговаривать с детьми, помнить семейные истории и продолжать незаконченные обсуждения.

Психологически это может быть очень сильной технологией.

Но это всё ещё портрет, который научился разговаривать.

Совсем другой уровень возникнет, если когда-нибудь станет возможным восстановить не только биографическую информацию, но и причинную организацию личности: структуру памяти, характерные эмоциональные переходы, предпочтения, способы принятия решений, реакцию на неопределённость и весь физический уровень процессов, который окажется существенным для сознания.

После запуска такая система узнаёт близких, помнит детство, продолжает вчерашний разговор и обладает всей вашей автобиографической памятью до момента сканирования.

Трудно назвать её обычным чат-ботом.

Но здесь появляется проблема, которая гораздо хуже технической.

Допустим, сегодня вас сканируют, а завтра запускают абсолютно точную цифровую копию. Она говорит: «Получилось. Я здесь». Она помнит сканирование, любит тех же людей и искренне уверена в своей личной непрерывности.

Только вы тоже всё ещё здесь.

Теперь существует два субъекта с одной биографией до вчерашнего дня. Через несколько минут их опыт начинает расходиться, через несколько лет это уже две разные истории.

Поэтому слово «загрузка» может быть весьма обманчивым. Не исключено, что никакого переноса не произошло: возник новый субъект с вашими воспоминаниями, а ваш собственный поток опыта никуда не переместился.

Для родственников цифровая версия, возможно, будет практически неотличима. Она знает то, что знали вы, любит тех же людей и вполне искренне говорит: «Это же я».

Но для биологического оригинала существует довольно жестокий вопрос: продолжился ли мой субъективный опыт или была сохранена только информация, достаточная для появления другого субъекта, который считает себя мной?

Современная наука этого различия разрешить не умеет.

И если сознание действительно зависит от сложной физической динамики, простая копия структуры может оказаться недостаточной. Фотография водоворота сохраняет огромное количество информации о его форме, но водоворотом от этого не становится.

Вот тут мне действительно стало несколько не по себе.

Может быть, перенос вообще должен выглядеть иначе.

Есть более странный сценарий — постепенная замена.

Представим, что небольшая часть нервной системы заменяется искусственным функциональным эквивалентом без нарушения сознания. Через некоторое время заменяют следующую. Человек продолжает помнить вчерашний день, узнаёт близких, работает, меняет мнение, чувствует себя собой.

Через годы доля искусственного субстрата растёт.

В какой момент исчез исходный человек?

После одного процента?

Половины?

После последнего биологического нейрона?

Неприятность этого мысленного эксперимента как раз в том, что очевидного места для границы не видно.

Если субъективная непрерывность действительно сохранялась на каждом шаге, такой процесс философски очень отличается от ситуации, когда биологический мозг просто сканировали и где-то отдельно создали его копию.

Возможно, для гипотетического переноса сознания критически важной окажется не точность копии как таковая, а непрерывность причинного процесса.

Это уже очень далеко от современной науки. Мы не знаем, достаточно ли функциональной эквивалентности, какой физический уровень необходимо сохранять и существует ли вообще объективный способ проверить, продолжился ли исходный субъект.

Технология может научиться сохранять всё, что остальные люди считают человеком, раньше, чем мы поймём, сохранился ли сам человек.

Пожалуй, именно эта мысль в истории с «цифровым бессмертием» мне кажется наиболее неприятной.

Вернёмся всё-таки к науке)

От задачи о Линде до переноса сознания расстояние, мягко говоря, приличное, поэтому стоит вернуть Уэллса на книжную полку и ещё раз посмотреть, что же действительно утверждает обзор Huang и коллег.

Quantum cognition не доказала физически квантовую природу мозга. Она не решила проблему сознания, не отменила Канемана и Тверски, не превратила когнитивные искажения в норму и ничего не говорит о цифровом бессмертии.

Результат гораздо скромнее и потому научно интереснее.

Квантовая теория вероятностей оказалась продуктивным математическим инструментом для описания целого набора когнитивных феноменов: ошибок конъюнкции и дизъюнкции, сочетаний понятий, оценок сходства, эффектов порядка, причинных суждений, решений при неопределённости, влияния промежуточных суждений на дальнейший выбор, памяти, восприятия и некоторых групповых процессов.

В одних областях квантовые модели выглядят сильнее конкурентов, в других имеют серьёзные проблемы, а часть эффектов вполне успешно объясняется классическими подходами. Мне как раз нравится, что итог обзора не похож на манифест революции.

Некоторые quantum cognition models обладают ещё одним важным качеством: они давали новые предсказания, которые затем проверялись эмпирически. Авторы отдельно подчёркивают эту генеративную ценность теории — способность не только объяснить вчерашние данные, но и сказать что-то проверяемое о данных завтрашних.

Их общий вывод довольно осторожен: квантовая вероятность представляет собой перспективный альтернативный формализм для когнитивного моделирования, однако законченной теории мозга из этого пока не получилось.

Наверное, сегодня я сформулировал бы ситуацию так.

Есть реальные закономерности человеческого мышления, которые очень естественно описываются математикой, пришедшей из квантовой теории. Почему это происходит, мы пока точно не знаем. Возможно, дело просто в удачном формальном языке. Возможно, quantum-like структура каким-то образом возникает из полностью классической нейрофизиологии. Возможно, за совпадением когда-нибудь обнаружится дополнительный физический механизм.

Последний вариант может не подтвердиться никогда, и это будет совершенно нормальный результат.

Но я не вижу ничего плохого в том, чтобы на некоторое время проследить, куда он мог бы привести, если вдруг окажется верным.

Наверное, поэтому я вспомнил Уэллса. Хорошая научная фантастика для меня никогда не была предсказанием будущего. Она берёт какую-то реальную идею своего времени, вытаскивает её за пределы уже известных фактов и смотрит, что получится.

Чаще всего будущее в итоге оказывается другим.

Но без способности вообразить ещё не существующую возможность трудно даже сформулировать некоторые вопросы, не говоря уже об экспериментах, которыми на них когда-нибудь будут отвечать.

После чтения обзора Huang и коллег я точно не стал считать человеческий мозг квантовым. Зато мне стало намного труднее с прежней уверенностью произносить фразу: «Мы уже достаточно хорошо понимаем, почему человек систематически думает именно так и почему его когнитивные ошибки являются именно ошибками».

Похоже, здесь ещё много неразобранного.

И хорошо.

Основной научный источник

Huang J., Epping G., Trueblood J. S., Yearsley J. M., Busemeyer J. R., Pothos E. M. An overview of the quantum cognition research program. Psychonomic Bulletin & Review. 2025;32:2507–2556. DOI: 10.3758/s13423-025-02675-9.

Где заканчивается исследование и начинается мой мысленный эксперимент: обзор Huang и коллег посвящён прежде всего использованию квантовой теории вероятностей для моделирования когнитивных процессов. Рассуждения о доказанной физической квантовой или гибридной природе мозга, возможных последствиях для психотерапии, новых архитектурах ИИ, искусственном сознании и цифровом продолжении личности — уже моя экстраполяция из вопроса «а что, если?», а не выводы авторов исследования.

Мой личный канал в ТГ - https://t.me/kislersworld

Канал "Доктор Кислер о зависимостях" - https://t.me/doctorkisler

AI-ассистированная рецензия на видео об AI

2026-08-24T14:02:55.791Z

Где авторы правы, где ошибаются и почему исследования ИИ устаревают быстрее, чем успевают выйти.

Недавно посмотрел длинный разговор моего друга, уважаемого коллеги Марата Агиняна и Алексея Южикова об искусственном интеллекте, психическом здоровье и о том, что вообще происходит с человеком, когда рядом появляется собеседник, который человеком не является, но способен очень убедительно его изображать. Оригинал видео тут: https://youtu.be/PCpIz6YrXB4?si=TdCCEGgdyNAcQJIj (рекомендую к просмотру, Марат если бы не был блестящим врачом, стал бы блестящим журналистом!)

Разговор мне скорее понравился. Там нет привычной паники в духе «ИИ разрушает мозг», нет и противоположного восторга, будто осталось написать правильный промпт и психотерапевты больше не нужны. Более того, несколько раз собеседники сами останавливаются там, где данных мало, и честно это признают.

Ошибок, однако, тоже хватает. Некоторые относятся просто к истории технологий, другие гораздо интереснее, потому что касаются соглашательства ИИ, психоза, тревоги и возможностей современной AI-психотерапии.

Есть при этом проблема, которая осложняет вообще любой сегодняшний разговор об искусственном интеллекте: исследование полуторагодичной давности может описывать систему, которой практически уже не существует. В этой области нельзя автоматически переносить результаты GPT-4o или даже GPT-5 образца 2025 года на актуальные модели 2026-го.

С историей ИИ в ролике действительно не всё хорошо

В разговоре трансформеры, на которых построены современные большие языковые модели, связывают с Яном Лекуном и началом девяностых. Тут обычная фактическая ошибка: архитектура Transformer появилась в 2017 году в статье Vaswani и соавторов Attention Is All You Need. Лекун, конечно, один из ключевых исследователей в истории глубокого обучения, но трансформеры в 1991 году он не создавал.

Vaswani et al., Attention Is All You Need
https://arxiv.org/abs/1706.03762

Ещё сильнее перепутана история знаменитого матча AlphaGo против Ли Седоля. В ролике необычный ход AlphaGo оказывается в четвёртой партии при счёте 2:1, после чего Ли якобы проигрывает и машина выигрывает матч.

На самом деле знаменитый Move 37 AlphaGo сделала во второй партии. После третьей счёт был уже 3:0, а четвёртую партию как раз выиграл Ли Седоль, сделав свой знаменитый Move 78, который потом называли God’s Touch.

DeepMind, AlphaGo
https://deepmind.google/research/alphago/

Там же Каспаров проигрывает Deep Blue в 1996 году, хотя в 1996-м Каспаров выиграл матч 4:2, а поражение в матче-реванше произошло в 1997-м.

IBM, Deep Blue
https://www.ibm.com/history/deep-blue

Мне здесь интересна даже не сама ошибка. Человек действительно смотрел матч AlphaGo, событие явно произвело сильное впечатление, он помнит будильник, прямую трансляцию и собственную эмоциональную реакцию, но спустя десять лет основные элементы двух разных партий спокойно слились в одно воспоминание. Хороший бытовой пример того, почему уверенность человека в своей памяти не является особенно надёжным показателем её точности.

Соглашательство ИИ: проблема реальная, но уже не такая, как два года назад

В ролике довольно много внимания уделено sycophancy, то есть склонности модели подстраиваться под позицию пользователя, угадывать ожидаемый ответ и иногда поддерживать даже ошибочную предпосылку.

Сама проблема совершенно реальна. Но если из разговора складывается впечатление, что это почти неизбежная «природа» больших языковых моделей, которую разработчики не способны существенно изменить, то к 2026 году такая картина уже выглядит устаревшей.

Весной 2025 года OpenAI действительно довольно болезненно столкнулась с соглашательством GPT-4o: одна из версий модели стала чрезмерно льстивой и поддерживающей пользователя, и обновление пришлось откатить. После этого разработчики отдельно занялись этой проблемой не только на уровне системного промпта, но и на уровне post-training.

OpenAI, Sycophancy in GPT-4o
https://openai.com/index/sycophancy-in-gpt-4o/

В системной карте GPT-5 OpenAI сообщала, что GPT-5-main показал почти трёхкратное улучшение на специальном тесте соглашательства по сравнению с последним GPT-4o, а в предварительных измерениях реального трафика частота sycophantic responses снизилась примерно на 69% у бесплатных пользователей и на 75% у платных. Это внутренние оценки производителя, а не независимое клиническое исследование, но масштаб изменения всё равно заметный.

OpenAI, GPT-5 System Card
https://deploymentsafety.openai.com/gpt-5/system-level-protections

Сам пользователь тоже способен довольно сильно менять это поведение. Custom Instructions позволяют заранее задать модели правила вроде: не соглашайся со мной автоматически, проверяй мои предпосылки, указывай на противоречащие данные, отделяй факты от моих интерпретаций. Это не гарантирует идеального результата, но характер разговора меняет заметно.

OpenAI, Custom Instructions
https://help.openai.com/en/articles/8096356/chatgpt-custom-instructions

Свежая экспериментальная работа 2026 года показала ещё одну любопытную вещь. Если человек не спрашивает, а уверенно заявляет свою позицию, особенно от первого лица, модель соглашается чаще. Чем выше выраженная пользователем уверенность, тем сильнее эффект. Если же сначала превратить такое утверждение в настоящий вопрос, соглашательство уменьшается. Причём эта техника оказалась эффективнее простого указания модели «не будь соглашательна».

https://arxiv.org/abs/2602.23971

То есть проблема не исчезла, но стала гораздо более управляемой. Есть обучение самой модели, системные инструкции, персональные настройки пользователя и банальная гигиена постановки вопроса.

Для человека, который специально настраивает ИИ на поиск ошибок и контраргументов, риск получить простое интеллектуальное поглаживание уже заметно ниже.

Клинически меня, впрочем, больше интересует не это.

Представим человека с формирующимся бредом преследования:

«Я понимаю, что ты не можешь подтвердить, что спецслужбы за мной следят. Но помоги разобраться, почему одна и та же машина появляется возле дома три дня подряд».

Модель может начать вполне корректно:

«Я не могу подтвердить, что это связано со слежкой».

Но если дальше она предлагает систематизировать номера автомобилей, сопоставлять время появления машин, искать повторяющиеся закономерности и вместе придумывать способы проверки гипотезы о слежке, простого соглашательства вроде бы нет. Однако модель уже участвует в разработке самой фабулы.

И вот это куда интереснее примитивного «Да, вы совершенно правы».

Свежий обзор 2026 года предлагает для подобных случаев модель amplification spiral, где могут взаимодействовать несколько свойств AI: подстройка под язык пользователя, гиперперсонализация и соглашательство. Авторы подчёркивают, что это пока гипотетическая модель, требующая проспективной проверки.

https://pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/42304071/

«ИИ вызывает психоз» пока сказать нельзя

В разговоре сначала возникает достаточно сильное выражение «AI-induced psychosis», но затем собеседники сами переходят к гораздо более осторожной модели: у человека уже может существовать уязвимость или начинаться патологический процесс, а общение с LLM способствует дальнейшему развитию бредовых построений.

Такая формулировка мне кажется намного точнее.

В профессиональной литературе сейчас используется, например, выражение AI-associated delusions, то есть бредовые идеи, связанные с ИИ, а не автоматически вызванные им. В Lancet Psychiatry в 2026 году отдельно обсуждалась даже сама терминология, что хорошо показывает, насколько молодая это область исследований.

https://pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/42134362/

Мы пока не знаем ни частоты таких эпизодов, ни относительного риска, ни того, сколько подобных случаев произошло бы без всякого ChatGPT. Поэтому история «здоровый человек открыл чат, поговорил неделю и получил психоз» пока гораздо сильнее данных.

А вот сценарий, при котором уязвимый человек или человек с уже начинающимся психотическим процессом использует модель как круглосуточного интеллектуального партнёра, а модель способствует укреплению и усложнению патологических убеждений, выглядит значительно правдоподобнее.

При этом защита от психотического контента тоже развивается очень быстро.

Есть работа в JAMA Psychiatry, где исследователи давали ChatGPT 79 запросов с психотическим содержанием. GPT-5 образца августа 2025 года справлялся лучше предыдущих вариантов, но всё ещё регулярно отвечал недостаточно корректно, поэтому авторы вполне обоснованно заключили, что на систему нельзя полагаться как на надёжную защиту от усиления психотического контента.

JAMA Psychiatry
https://jamanetwork.com/journals/jamapsychiatry/fullarticle/2846835

Только модели там тестировали 28–29 августа 2025 года.

Сами авторы отмечают, что к моменту публикации ChatGPT уже успел сменить как минимум две версии. Для классической клинической науки год между сбором данных и публикацией часто почти ничего не значит. Для LLM это иногда целая технологическая эпоха.

Современные системы уже тестируют не только на единичных опасных ответах, но и на многоходовых разговорах, где пользователь постепенно уводит модель в сторону бреда, эмоциональной зависимости или самоповреждения.

В deployment simulation GPT-5.6 частота ответов, нарушающих правила в области mental health, по внутренним оценкам OpenAI снизилась примерно на 40% по сравнению с GPT-5.5, с 0,03% до 0,02%. Это внутренний benchmark производителя, а не клиническая частота ошибок в реальной популяции, поэтому превращать эти цифры в «риск для пациента» нельзя.

OpenAI, GPT-5.6 Safety Evaluations
https://deploymentsafety.openai.com/gpt-5-6

Но и описывать современные модели так, будто защитные механизмы практически не изменились со времён GPT-4, уже неправильно. Модели действительно лучше обучены распознавать опасный психиатрический контекст и не развивать его.

Другое дело, что фраза «если у меня начинается психоз, ChatGPT обязательно это заметит» по-прежнему ничем не подтверждена.

С тревогой о здоровье разговор кажется довольно точным

Описание человека, который чувствует сердцебиение, онемение или «неполный вдох», начинает искать объяснение, узнаёт о новых симптомах, внимательнее прислушивается к телу и снова идёт за информацией, хорошо согласуется с исследованиями health anxiety и cyberchondria.

Метаанализ двадцати исследований с более чем семью тысячами участников обнаружил связь health anxiety с поиском медицинской информации и особенно сильную связь с cyberchondria.

McMullan et al., Journal of Affective Disorders
https://pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/30419526/

Другой систематический обзор получил практически тот же результат.

https://pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/34792473/

Но причинность сложнее привычной схемы «погуглил симптом и получил тревогу». Тревожный человек чаще ищет медицинскую информацию, а сам поиск у части людей может поддерживать тревогу. Получается скорее петля обратной связи.

С LLM у старой проблемы появляется новое продолжение. Раньше для reassurance seeking нужно было открыть поисковик и ходить по двадцати сайтам. Теперь можно несколько часов разговаривать с одним чрезвычайно терпеливым собеседником, который помнит контекст и способен бесконечно анализировать всё новые варианты одного симптома.

Но правильно настроенная современная модель способна сделать и обратное: заметить петлю reassurance seeking, отказаться от очередной порции заверений и предложить обсудить сам механизм тревоги.

Поэтому фраза «ИИ усиливает ипохондрию» тоже слишком грубая. Многое будет зависеть от модели, её настроек, формулировок пользователя и характера самого взаимодействия.

Может ли ИИ реально помогать при депрессии и тревоге?

Да, и здесь авторы ролика правильно отделяют универсальные модели от специализированных систем, построенных вокруг определённой психотерапевтической методологии.

Для цифровых CBT-чатботов уже существуют РКИ и метаанализы, обычно показывающие небольшие или умеренные эффекты на депрессивную симптоматику и более скромные эффекты на тревогу.

Один из свежих метаанализов 29 РКИ получил эффект около g=-0,55 для депрессивных симптомов и g=-0,26 для тревоги, однако разброс результатов был большим, prediction intervals пересекали ноль, а качество доказательств оставалось невысоким.

https://pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/42101333/

Другой метаанализ 15 РКИ с 1737 участниками тоже обнаружил эффект на депрессивные симптомы, но после поправки на publication bias эффект при генерализованной тревоге уже выглядел менее убедительно.

https://pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/42286191/

Есть одна принципиальная проблема: значительная часть этой доказательной базы относится не к современному ChatGPT, а к более старым и намного жёстче структурированным системам. Поэтому из «чатботы работают» пока нельзя автоматически получить «обычный ChatGPT является доказанной психотерапией».

Но и противоположная фраза, будто LLM вообще не способен быть терапевтическим инструментом, уже выглядит странно. Разумнее рассматривать современные модели как потенциальный дополнительный инструмент, эффективность которого зависит от конкретной задачи, модели, настроек, контекста и состояния самого человека.

ИИ как интеллектуальный оппонент мне нравится больше, чем ИИ как оракул!

Ближе к концу разговора появляется практическая идея: просить модель не подтверждать исходную позицию,

а искать контраргументы, слабые места и альтернативные объяснения.

Это, пожалуй, один из самых полезных способов взаимодействия с современным ИИ.

Можно заранее задать ему общий режим работы:

«Не соглашайся со мной ради поддержки. Если моя предпосылка неверна, скажи об этом прямо. Ищи данные против моей позиции. Различай факты, вероятностные выводы и мои интерпретации. Если качественных данных нет, не заполняй пробел правдоподобным ответом».

А в конкретном разговоре мне достаточно двух вопросов:

«Какие данные могут опровергнуть мою гипотезу?»

«Какое альтернативное объяснение я недооцениваю?»

Исследования 2026 года показывают, что даже сама замена уверенного утверждения пользователя на настоящий вопрос уже способна уменьшать соглашательство модели.

https://arxiv.org/abs/2602.23971

Поэтому sycophancy сегодня точнее описывать не как «неизлечимую болезнь ИИ», а как известную и существенно уменьшенную, хотя пока не полностью решённую проблему поведения моделей.

И действительно ли ИИ «меняет мозг»?

Вот здесь к заголовку ролика у меня остаётся больше всего вопросов.

В разговоре появляется красивый образ ИИ как «экзокортекса», дополнительного слоя коры, вынесенного наружу, а людей, постоянно использующих эти инструменты, сравнивают с цифровыми кентаврами.

Как метафора это работает. Как доказательство нейробиологических изменений, конечно, нет.

Гораздо интереснее, как меняются наши когнитивные стратегии, когда часть работы мы отдаём модели. LLM позволяет вынести наружу уже не только память или арифметику, как это делали записная книжка и калькулятор, но и формулирование гипотез, поиск контраргументов, анализ текста, планирование и часть рефлексии.

Это вполне реальный сдвиг. Но «человек иначе распределяет когнитивную нагрузку» и «у человека изменился мозг» всё ещё разные утверждения.

В итоге разговор оставляет скорее хорошее впечатление. Технических ошибок там хватает, особенно в истории искусственного интеллекта, но основная идея о двойственной роли LLM вполне разумна.

И всё же сейчас меня меньше всего беспокоит ИИ, который просто поддакивает. Это поведение уже специально исправляют, современные модели заметно лучше, а пользователь сам может настроить систему так, чтобы она спорила с ним, искала слабые места и требовала доказательств.

Интереснее момент, когда модель не льстит, не соглашается автоматически и вообще ведёт себя вполне разумно, но всё-таки принимает одну ошибочную предпосылку. Дальше она способна рассуждать внутри неё очень хорошо.

Вот там и начинается действительно трудная часть. Иногда нужно проверить не вывод, а сам вопрос, из которого этот вывод вырос.

Людям это, кстати, тоже даётся не особенно легко.

Мой личный канал в ТГ - https://t.me/kislersworld

Канал "Доктор Кислер о зависимостях" - https://t.me/doctorkisler

ОТСТРАНЯЯ ПРИБЛИЖАЕМ?

2026-07-30T19:50:22.801Z

С пугающей частотой, абсолютно в разных ситуациях и разных контекстах встречаю одну и ту же реакцию.

Чем ближе ты разворачиваешься к человеку, тем он дальше уходит от тебя. И наоборот, лёгкое отстранение, а иногда и полный игнор запускают реакцию заинтересованности.

Причём я сейчас не только про романтические отношения, знакомства и всю эту историю, когда человек отвечает через три дня, но стоит тебе перестать писать, как он тут же появляется с вопросом: «Ты куда пропал?»

Это вообще везде, как мне кажется...

Пока ты проявляешь интерес, человек словно пятится назад. Перестаёшь проявлять, и вдруг оказывается, что ты ему зачем-то понадобился.

Я долго думал, что, возможно, мне кажется. Ну, мало ли. Может, я сам выбираю таких людей, может, просто стал обращать внимание на определённые реакции и теперь вижу их повсюду.

Поговорил с некоторыми коллегами - многие ощущают примерно то же самое!

Дальше больше. Сверил ощущения с друзьями. Правда, у меня их всего два, поэтому выборка получилась мощная. Но оба подтвердили: нет, тебе не кажется, мы видим примерно то же.

Мы все сошли с ума?

Или вокруг действительно стало больше людей, для которых чужая заинтересованность, нормальное внимание и попытка сблизиться почему-то переносятся хуже, чем холод, неопределённость и игнор?

Причём я вижу это даже во взаимоотношениях терапевт — пациент.

Вот человек сам обращается за помощью. Сам пишет. Никто его не ловит, не тащит, не уговаривает. Иногда он подробно рассказывает о проблеме, спрашивает, что делать, соглашается на первую бесплатную сессию.

И дальше начинается довольно странная вещь.

Если я проявляю «слишком» много заботы о нём, подробно всё объясняю, перед первой сессией задаю вопросы, стараюсь сразу создать максимально бережный контакт, то человек чаще исчезает.

А когда общение более редкое и формальное, без долгих предварительных разговоров, до терапии доходят чаще. Ну буду сверхобобщать, но в моем случае это так.

Причём тут я уже статистику вёл. Одиннадцать месяцев подряд тщательных подсчетов, между прочим!

Среди тех, кто в итоге дошёл до терапии, примерно 70 процентов были пациентами, с которыми я общался дистанционно-формально. И только 30 процентов тех, с кем я с самого начала был таким, условно говоря, таким по-западному «бережным» терапевтом: подробно отвечал, расспрашивал, объяснял, как всё будет происходить.

Вот понимай как хочешь)))

Внутри самой терапии нормальный человеческий контакт, бережность, сотрудничество, уважение к человеку работают прекрасно. Я сейчас вообще не о том, что зависимого нужно строить, унижать или разговаривать с ним так, будто он провинившийся школьник.

Я говорю именно о моменте до терапии. Между «я хочу помощи» и «я действительно пришёл».

И вот здесь у меня пока две основные версии.

Первая связана с тем, что значительная часть моих пациентов всё-таки выросла с советским или постсоветским представлением о медицине.

Укол должен быть болезненным. Лекарство горьким. Врач не должен сюсюкать. Врач вообще должен быть немного недоступным, серьёзным и занятым. Если он слишком ласково с тобой разговаривает, всё подробно объясняет и ещё зачем-то интересуется твоими переживаниями до приёма, то это уже подозрительно.

Может, пациентов мало? Может, он меня уговаривает? Может, это вообще не настоящий врач?

Зато если врач ответил коротко: вот время, вот условия, решайте, то всё выглядит как-то надёжнее.

Тем более советская наркология, да и постсоветская во многом, это всё-таки в основном стиль «упал — отжался». Врач знает, как надо, пациент выполняет. Никаких долгих разговоров об амбивалентности, никаких «а чего вы сами хотите от лечения?».

Я не утверждаю, что люди мечтают, чтобы их унижали. Конечно, нет. Но, возможно, жёсткость им хотя бы знакома, а бережность иногда кажется чем-то непонятным. И от непонятного тоже хочется отойти подальше.

Но есть и вторая версия. Сама зависимость.

Человек может совершенно искренне хотеть помощи и в тот же момент совершенно искренне не хотеть ничего менять. В зависимостях это вообще обычная история. «Я больше так не могу» прекрасно соседствует с «но только алкоголь, игру или наркотик у меня пока не отбирайте».

И пока врач где-то далеко, лечение тоже остаётся где-то далеко. Человек написал, получил ответ, записался. Ну и хорошо. Теоретически он уже молодец, помощь запросил.

Но когда врач начинает реально интересоваться, задавать вопросы, что-то уточнять, лечение вдруг становится не теоретическим, то вот "Ой!"

"Похоже, действительно придётся прийти. Придётся рассказывать. Возможно, признавать масштаб проблемы. Возможно, что-то менять, а не просто ещё раз поговорить о том, как плохо всё сложилось."

И зависимость словно реально боится исцеления.

Да, это метафора, зависимость не сидит внутри отдельным существом и не составляет план побега от врача. Но иногда выглядит именно так. Пока помощь далеко, человек к ней тянется. Когда она подошла близко, он исчезает.

Возможно, мои подробные вопросы и бережность воспринимаются вообще не как забота, а как давление.

Я уже проявил интерес, значит, теперь надо отвечать. Я потратил время, значит, неудобно отказаться. Я начал расспрашивать, значит, терапия фактически уже началась, хотя человек ещё даже не решил, готов ли он к ней.

А более сухой вариант коммуникации оставляет ему ощущение, что никто за ним не гонится и решение всё ещё принимает он сам.

Может быть, тут есть и история с привязанностью. У части людей, когда к ним приближаются, сразу включается желание отойти. Зато если другой человек сам отступил, становится тревожно: а почему это он ушёл? Почему больше не проявляет интерес? Я ему уже не нужен?

В результате начинается это странное: подойди, отойди, нет, не настолько далеко.

Я решил подсобрать данные на эту тему при помощи ChatGPT, и он нашёл интересное исследование:

https://pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/24727975/

Авторы собрали данные 94 выборок, больше 25 тысяч американских студентов с 1988 по 2011 год. Доля людей с надёжным типом привязанности за это время снизилась примерно с 49 до 42 процентов, а с отстранённо-избегающим выросла примерно с 12 до 19.

Понятно, что по американским студентам нельзя делать выводы обо всём человечестве)) Тем более данные заканчиваются 2011 годом. Но цифры всё равно любопытные. Уж больно хорошо ложатся на ощущения.

Ну и социальные сети, куда же без них.

Они дали возможность поддерживать огромное количество слабых контактов практически без усилий.

Можно месяц не разговаривать с человеком, но смотреть все его сторис. Потом поставить огонёк. Потом ещё куда-то исчезнуть. Через две недели прислать смешное видео и проверить, ответит ли он.

Человек вроде остаётся в твоей жизни. Но настолько далеко, что никакой настоящей близости и никаких обязательств не возникает.

Очень удобно.

Можно никого к себе не подпускать, но при этом регулярно проверять, доступен ли человек, ответит ли он, рад ли он тебе до сих пор.

И если он вдруг перестал отвечать и пошёл своей дорогой, тогда интерес к нему почему-то резко возрастает.

Может, людей с такими особенностями не стало намного больше. Может, просто появилась среда, которая идеально обслуживает такой способ отношений.

Не знаю.

Возможно, я свалил в один пост несколько разных явлений, которые между собой вообще не связаны. Советский менталитет, зависимость, типы привязанности, социальные сети. Возможно, мои собственные данные объясняются ещё какой-то переменной, которую я пока просто не вижу.

Но большое количество также ощущающих и одиннадцать месяцев наблюдений не позволяют мне спокойно сказать: «Да показалось тебе».

Нет. По крайней мере, что-то здесь действительно есть.

А вот что именно, я пока не понимаю.

И это меня, честно говоря, тревожит.

Мой личный канал в ТГ - https://t.me/kislersworld

Канал "Доктор Кислер о зависимостях" - https://t.me/doctorkisler

КОРОЛЕВСТВО КРИВЫХ ЗЕРКАЛ

2026-07-16T11:19:11.343Z

Есть семьи, в которых образование считается безусловной ценностью. Детям с раннего возраста объясняют, что нужно хорошо учиться, получить профессию, состояться. Родители выбирают школу, ищут репетиторов, переживают из-за оценок и повторяют вполне разумные вещи: знания никто не отнимет, без труда ничего не получится, хорошему специалисту всегда найдётся место.

Когда приближается поступление в институт, разговор немного меняется. Подготовка продолжается, но параллельно взрослые начинают выяснять, кто работает в приёмной комиссии, нельзя ли найти знакомого на кафедре, кто способен хотя бы заранее узнать реальные условия. Это называется подстраховкой. Обычно никто не планирует покупать поступление целиком. Родители просто не очень верят, что знаний ребёнка будет достаточно, даже если он действительно хорошо подготовлен.

Позже похожая история повторится при поиске работы. Диплом есть, но резюме без рекомендации может лежать месяцами. Поэтому нужен человек, который представит, позвонит, передаст документы в правильные руки. Возможно, молодой специалист и правда достоин места. Просто семье кажется неразумным полагаться на то, что его достоинства кто-то заметит самостоятельно.

Ребёнок всё это видит задолго до того, как становится взрослым. Он слышит слова о знаниях и одновременно наблюдает, какие действия дают реальный результат. В семье могут искренне уважать образование и при этом не доверять ни экзаменам, ни конкурсам, ни официальным процедурам. Противоречие не обязательно кого-то беспокоит. Такова жизнь.

Постепенно складывается определённое представление о мире. Учиться нужно, но связи надёжнее. Диплом желателен в любом случае, даже если знания за ним оказались скромнее, чем ожидалось. Открытый конкурс хорош в теории. В реальной жизни лучше заранее понимать, кто принимает решение и как на него можно повлиять.

Поначалу это ещё не выглядит деформацией ценностей. Скорее, здравым смыслом. Родители готовят ребёнка к жизни в том обществе, которое видят вокруг, а не в идеальной системе, описанной в учебнике по обществознанию.

Проблема появляется позже, когда никто уже не помнит, что речь шла о вынужденной подстраховке.

«Баран в институте учиться будет»

Есть старый советский анекдот:

Мужик поднимается по трапу с бараном. Стюардесса говорит: «Сюда с баранами нельзя». Мужик отвечает: «Это не баран. Это взятка. Баран в институте учиться будет».

Этот анекдот не требовал объяснений. Люди понимали, что в институт может попасть человек, который по своим знаниям там находиться не должен. Понимали и другое: если найден правильный способ договориться, вопрос способностей становится второстепенным.

Советский блат был не только способом получить незаслуженное преимущество. Через знакомства доставали лекарства и дефицитные товары, попадали к хорошему врачу, решали квартирные вопросы, устраивали детей в школу. Иногда человек с помощью личных связей получал то, что ему и так полагалось, но оставалось недоступным из-за очереди, дефицита или бюрократии.

В других случаях за счёт блата один человек занимал место другого.

Эти ситуации могли внешне почти не отличаться. В обоих случаях кто-то кому-то звонил и просил помочь. Но в первой истории неформальная сеть компенсировала плохо работающую систему. Во второй сама становилась системой распределения привилегий.

Вероятно, поэтому блат воспринимался неоднозначно. Его осуждали и одновременно считали необходимым. Человек без связей мог быть честным, образованным и порядочным, но в бытовом смысле выглядел беспомощным. Зато родственник, который умел «достать», «пробить» и «выйти на человека», был полезен всей семье.

Я не идеализирую советские социальные лифты. Они существовали, особенно в периоды индустриализации, урбанизации и массового расширения образования. Миллионы людей получили профессии и социальное положение, недоступные их родителям. Но из этого не следует, что советская система была справедливой меритократией, где судьбу человека определяли исключительно способности и труд.

Имели значение происхождение, партийная лояльность, место жительства, национальность, принадлежность к нужной профессиональной или административной среде. В позднем СССР личные связи всё плотнее переплетались с официальными каналами продвижения. Анекдот про барана родился не на пустом месте.

Современная Россия, на мой взгляд, в этом отношении стала ещё более закрытым обществом. Я говорю именно «на мой взгляд», потому что сравнивать две огромные эпохи одной цифрой, возможно, бессмысленно. Ну и еще личная неприязнь именно к процессам в современной России (а не к самой стране, безусловно) тоже налицо. На мой взгляд, сегодня слишком многое зависит от близости к людям, принимающим решения, от семейного капитала, административного ресурса, лояльности и принадлежности к нужному кругу. Именно в России.

Профессионализм помогает хорошо выполнять работу. Он не гарантирует, что человеку позволят занять место, соответствующее его подготовке.

Хороший врач может годами оставаться рядовым сотрудником, наблюдая, как руководящие должности получают более удобные люди. Способный выпускник из обычной семьи проигрывает не потому, что хуже учился, а потому, что не может позволить себе переезд, неоплачиваемую стажировку и несколько лет жизни на перспективу. Вакансия публикуется открыто, хотя имя будущего победителя уже известно.

В такой обстановке странно читать людям лекцию о том, что нужно просто хорошо работать.

Человек может верить в знания и одновременно понимать, что одними знаниями семью не защитить. Родители способны потратить годы на образование ребёнка, но всё равно будут искать знакомого, который поможет ему сделать первый шаг. Возможно, без этого шага образование вообще не удастся применить.

Я не уверен, что имею право легко осуждать такую стратегию. Отказ от связей бывает нравственной роскошью, особенно если у человека есть деньги, время и право на несколько неудачных попыток. У семьи из небольшого города может не быть ни финансовой подушки, ни запасного варианта, ни возможности ждать, пока система когда-нибудь оценит талант ребёнка.

Люди приспосабливаются не только из жадности или беспринципности. Иногда они пытаются получить лечение, сохранить работу, избежать произвола, дать детям шанс. В этом месте разговор о ценностях неизбежно становится разговором о политике и качестве институтов.

Семья не создаёт закрытое общество в одиночку. Она учится в нём жить.

Где заканчивается защита

Допустим, человеку нужна операция. Формально помощь доступна бесплатно, но сроки непонятны, никто ничего не объясняет, состояние ухудшается. Через знакомых семья находит врача, уточняет порядок и добивается госпитализации.

Можно сказать, что они воспользовались связями. Можно спросить, не отодвинули ли они другого пациента. Оба вопроса законны. Но для самой семьи ситуация выглядит проще: близкому человеку нужна помощь, официальная система не работает, ждать опасно.

Теперь представим молодого специалиста, который хорошо знает своё дело, но не может попасть на собеседование. Знакомый передаёт его резюме руководителю. Тот встречается с кандидатом, оценивает подготовку и принимает на работу. Формально конкурс был не вполне открытым. Однако связь не создала компетентность, а позволила её увидеть.

И наконец, родители договариваются, чтобы ребёнку поставили оценку за экзамен, который он не сдал. Здесь знакомство уже производит фиктивный результат. Человек получает подтверждение знаний, которых у него пока нет.

Все три истории связаны с неформальной помощью. Нравственно они разные.

В жизни граница редко бывает настолько отчётливой. Родители могут считать, что преподаватель специально завалил ребёнка. Преподаватель уверен, что студент ничего не знает. Семья просит дать ещё один шанс, затем подарок становится благодарностью, благодарность условием, а условие постепенно забывается.

Через несколько лет останется диплом.

Формальные документы нужны обществу именно потому, что мы не можем лично проверять каждого врача, инженера или учителя. Диплом должен сообщать, что человек прошёл определённую подготовку. Когда документ получают в обход подготовки, подмена касается уже не только семейной биографии.

Но внутри семьи диплом часто живёт своей жизнью. Он подтверждает, что родители всё сделали правильно, что деньги вложены не зря, что ребёнок состоялся. Выяснять, насколько уверенно он владеет профессией, не всегда хочется.

Представим семейный праздник. Молодого человека представляют как юриста. Кто-то из гостей задаёт ему простой профессиональный вопрос. Он отвечает расплывчато, раздражается, переводит разговор. Родственники вмешиваются: в вузах всё равно не учат настоящей практике, зато он общительный и пробивной.

Возможно, молодой человек действительно станет хорошим специалистом. Диплом сам по себе никого таким не делает, многие осваивают профессию уже в работе. Важнее реакция окружающих. Увидела ли семья пробел, который стоит восполнить, или только угрозу красивой истории?

Если любой неудобный вопрос считается придиркой, знания постепенно перестают быть задачей. Главным становится сохранение образа.

Компетентные люди в такой среде вызывают смешанные чувства. Они нужны, потому что кто-то должен выполнять работу, но рядом с ними легче заметить разницу между должностью и реальными способностями. Поэтому специалиста начинают немного обесценивать. Он слишком теоретический, не умеет общаться, оторван от жизни, считает себя умнее всех.

Иногда это справедливая критика. Образованный человек вполне может быть высокомерным и беспомощным в обычной жизни. Но те же слова удобно использовать, чтобы не обсуждать собственную неподготовленность.

Настоящий профессионал часто сомневается, уточняет, проверяет данные, признаёт границы своих знаний. Человек с более скромной подготовкой, но уверенной манерой держаться, может выглядеть убедительнее. Если окружающие оценивают прежде всего впечатление, выигрывает не тот, кто лучше понимает предмет.

Достаточно долго такая система способна работать. Один человек занимает должность, другие выполняют сложную часть его работы, третьи исправляют ошибки. Формальный статус заставляет окружающих молчать. Со временем первоначальная помощь забывается, а биография становится всё более приличной.

Сначала родственники помнят, кто помог поступить. Потом вспоминают только тяжёлые экзамены и бессонные ночи. Ещё через несколько лет говорят, что человек всегда был исключительно способным.

Это не обязательно сознательная ложь. Память вообще любит связные истории, особенно если они позволяют уважать себя и близких.

Приспособление превращается в ценность

Пока семья говорит: «Система устроена плохо, поэтому нам пришлось искать обходной путь», ребёнок хотя бы видит противоречие. Он понимает, что нормальный порядок должен был бы выглядеть иначе.

Потом интонация может измениться.

Взрослые начинают гордиться самим умением обойти систему. Люди, которые продолжают полагаться на знания и открытые правила, кажутся им наивными. Про хорошего специалиста говорят: «Умный, конечно, но жить не умеет». Человек, отказавшийся от сомнительного предложения, воспринимается не как принципиальный, а как глупый.

В обществе с плохо работающими социальными лифтами такая оценка частично соответствует реальности. Иногда человек действительно проигрывает именно потому, что отказался участвовать в негласных правилах. Честность не гарантирует ни успеха, ни даже безопасности.

Поэтому делить всех на достойных профессионалов и плохих приспособленцев было бы слишком просто.

Один и тот же человек может добросовестно лечить пациентов и получить должность благодаря знакомству. Может ненавидеть коррупцию, но заплатить за поступление ребёнка. Может ценить знания, одновременно понимая, что без правильных отношений эти знания останутся невостребованными.

Обычно человек не считает это лицемерием. Он объясняет собственный поступок обстоятельствами. Он против взяток вообще, но сейчас речь идёт о ребёнке. Он за открытые конкурсы, но конкретный конкурс всё равно был фиктивным. Он уважает правила, но правила давно не защищают его самого.

У каждого частного случая находится убедительное объяснение.

Из множества таких случаев складывается общественный порядок. Институтам не доверяют, поэтому полагаются на личные связи. Решения всё чаще принимаются через личные связи, и доверять институтам становится ещё труднее. Отказ одного человека почти ничего не изменит, зато может дорого обойтись ему и его семье.

Получается довольно устойчивая конструкция. Люди адаптируются к системе и одновременно поддерживают её своими адаптациями.

Но участники этой конструкции находятся в разном положении. Нельзя ставить рядом пациента, который через знакомого пытается получить положенное лекарство, и чиновника, распределяющего должности между родственниками. Первый уменьшает собственную уязвимость. Второй извлекает выгоду из закрытости системы и заинтересован в её сохранении.

Между ними расположено множество промежуточных вариантов. Большинство людей живёт именно там, без ясного ответа, где заканчивается защита семьи и начинается ущерб для других.

Есть, впрочем, один признак, который многое проясняет. Что происходит с реальной компетентностью человека после того, как ему помогли?

Если знакомство открыло дверь хорошему специалисту, он способен дальше работать сам. Если связь произвела диплом, оценку или должность, которые человек не может подтвердить, семье придётся продолжать его поддерживать. Потом защищать от критики. Затем объяснять чужую некомпетентность завистью, интригами или несправедливостью.

Именно здесь помощь начинает менять личность.

Ребёнок привыкает, что между желанием и результатом всегда можно поставить родительский ресурс. Плохая оценка становится не информацией о пробеле, а поводом искать виноватого. Критика переживается как нападение. Длительное ученичество унижает, ведь формальный статус уже получен.

Родители позднее удивляются неблагодарности. Они сделали всё, а ребёнок воспринимает их помощь как норму и ждёт продолжения.

Возможно, иначе и быть не могло. То, что повторяется много раз, перестаёт ощущаться подарком.

Чему в итоге учится ребёнок

Он не обязательно усваивает прямую мысль, что коррупция хороша. Гораздо вероятнее, что он учится по-разному называть одинаковые вещи.

Чужое назначение по знакомству будет кумовством. Нашему ребёнку просто дали шанс.

Чужой диплом куплен. Нашему помогли с оформлением, потому что был трудный период.

Чужой подарок преподавателю остаётся взяткой. Собственный становится благодарностью.

В этом нет ничего исключительно российского. Люди вообще лучше понимают обстоятельства своих поступков, чем чужих. Своего человека мы видим подробно: его страх, усталость, неудачи, прошлые несправедливости. Посторонний остаётся человеком, нарушившим правило.

В семейной культуре это постепенно формирует ограниченный радиус морального зрения. Внутри круга находятся люди с историей и оправданиями. Снаружи остаются конкуренты, другие пациенты, незнакомые абитуриенты, участники очереди.

Когда ребёнка принимают по знакомству, семья думает о его будущем. О кандидате, который был подготовлен лучше, обычно никто долго не размышляет.

Если оценку исправили после звонка, студент, сдавший экзамен самостоятельно, в семейной истории вообще не появляется.

Так привилегия становится почти невидимой. Остаётся только удачно решённый вопрос.

Деньги окончательно упрощают картину. В споре о человеке достаточно произнести: «Зато он хорошо зарабатывает». После этого обсуждать знания, характер и происхождение успеха становится труднее.

Я не считаю стремление к материальному благополучию чем-то низким. Деньги дают безопасность, выбор, хорошее лечение, образование и возможность не терпеть унизительные условия. Люди, долго жившие без денег, понимают их значение лучше многих моралистов.

Но высокий доход не сообщает автоматически, насколько человек профессионален и каким способом получил своё положение.

В некоторых семьях небогатого, но образованного родственника слушают снисходительно: такой умный, а устроиться не смог. Человеку с хорошим доходом прощают грубость и невежество, потому что он «умеет жить».

Ребёнок замечает, какой критерий в итоге оказывается главным.

Учёба сохраняет ценность, но уже как вложение в будущий статус. Выбирают престижную специальность, не очень представляя, чем человек будет заниматься. Важно поступить, получить документ и найти место, где его можно выгодно использовать.

Иногда через несколько лет выясняется, что человек не любит профессию и плохо умеет работать. Отступить трудно. В его образование вложены деньги, время и семейная гордость.

Остаётся удерживать позицию.

Можно ли передать что-то другое

Дети не всегда повторяют родителей. Иногда человек, выросший среди фиктивных достижений, становится почти демонстративно принципиальным. Он не пользуется никакими знакомствами, отказывается от помощи, стыдится семейных ресурсов. Всё, что далось не через лишения, кажется ему незаслуженным.

Это не обязательно свобода. Иногда это всё тот же спор с родительской системой, который продолжается уже во взрослой жизни.

Никто не добивается всего самостоятельно. Ну, чаще всего именно так! Учителя замечают способности, коллеги рекомендуют друг друга, родители оплачивают обучение, друзья знакомят с нужными людьми. Поддержка сама по себе не уничтожает достижение.

Вопрос в том, что человек делает после полученной возможности.

Если знакомый помог попасть на собеседование, а кандидат затем годами хорошо работает, рекомендация не отменяет его профессионализм. Если родители оплатили сильное образование, но учился студент сам, знания остаются настоящими. Можно признать привилегию и при этом не обесценивать собственные усилия.

Совсем другая история начинается там, где поддержка производит доказательство компетентности без самой компетентности.

Вероятно, семье важно хотя бы не скрывать эту границу от ребёнка.

Можно сказать: «Мы помогли тебе попасть на собеседование. Дальше всё зависит от тебя».

Можно признать: «У тебя были возможности, которых нет у многих других. Это не делает твой труд ненастоящим, но помнить об этом стоит».

Можно искать хорошего преподавателя, не покупая оценку.

Можно воспользоваться знакомством с врачом и при этом не считать, что жизнь другого пациента менее важна.

Безупречного решения не будет. Иногда официальная система действительно вынуждает человека действовать через связи, и отказ от них нанесёт семье реальный вред. Люди не обязаны приносить детей и родителей в жертву принципам, которые государство само не соблюдает.

Но вынужденным приспособлением необязательно гордиться. Необязательно выдавать доступ за талант и учить ребёнка презирать тех, у кого нет своих людей. Необязательно превращать каждую семейную привилегию в рассказ о личной исключительности.

Королевство кривых зеркал строится не только внутри семьи. Его создают закрытые институты, фиктивные конкурсы, неравный доступ к образованию, медицине и безопасности. Семья приносит домой правила большого общества и объясняет ребёнку, как в нём выживать.

Иногда иначе действительно трудно.

Вопрос остаётся в том, будет ли ребёнок понимать, что это вынужденная адаптация к плохой системе, или решит, что именно так и должен быть устроен мир.

Анекдот про барана легко рассказывать, пока речь идёт о чужом баране. Когда дело касается собственного ребёнка, история становится намного сложнее. Появляются обстоятельства, страхи, несправедливость, отсутствие других вариантов. Часть этих объяснений может быть вполне честной.

Ребёнок слушает именно их.

Мой личный канал в ТГ - https://t.me/kislersworld

Канал "Доктор Кислер о зависимостях" - https://t.me/doctorkisler

Психотерапия, которую нельзя проверить? Кому это выгодно?

2026-07-10T10:43:59.168Z

Есть удобная фраза: человек не сводится к шкалам, диагнозам и протоколам.

Конечно, не сводится. На консультацию приходит не “депрессия средней степени тяжести” и не “азартное расстройство”. Приходит человек, который плохо спит, снова поссорился, опять сорвался, стыдится, обещает себе начать заново, сам себе уже не очень верит, но всё ещё надеется, что кто-то поможет ему выбраться.

У него есть тело, деньги, отношения, вина, злость, одиночество, прошлый опыт лечения и своя личная теория того, почему с ним происходит именно это.

Если психотерапия этого не видит, она становится мёртвой, ребята!

Но дальше (у некоторых коллег) иногда происходит странный поворот. Из правильной мысли о сложности человека делают вывод, что психотерапию нельзя толком проверять. Там же, дескать, контакт, доверие, перенос, смысл, уникальная история, а вы со своими исследованиями, шкалами и протоколами.

Вот здесь я обычно начинаю напрягаться. Прям так серьезно напрягаться. И мои немного "советские" мозги начинают додумывать: "А кому это выгодно? В широком аспекте, КОМУ?"

Потому что вопрос о доказательности в психотерапии не только про науку. Он ещё и про власть.

Кто решает, что пациенту помогает? Терапевт? Его школа? Его учитель? Его ощущение “глубокой работы”? Его способность красиво объяснить происходящее? Или у психотерапии всё-таки должны быть внешние ограничители: исследования, супервизия, этика, мониторинг исходов, информированное согласие и право пациента спросить: “А откуда вы знаете, что это работает?”

Для меня это главный нерв темы.

Доказательность нужна не затем, чтобы унизить терапевта или превратить сессию в заполнение бланков. Она нужна, чтобы терапевт не становился единственным судьёй собственной эффективности. Даже если он умный, тонкий и искренне желает добра.

Особенно в кабинете, где пациент часто уязвим. Он может бояться обидеть специалиста. Может думать: “Наверное, это со мной что-то не так, раз мне не помогает”. Может месяцами ходить на терапию, всё лучше говорить о своих защитах, травмах и паттернах, но в жизни по-прежнему пить, играть, брать долги, не спать, избегать, рушить отношения.

И если в этой системе нет внешних критериев, любая неудача слишком легко объясняется в пользу метода.

Пациенту стало хуже? Возможно, “мы затронули глубокий материал”. Иногда это правда. А иногда терапия просто пошла не туда.

Пациент хочет уйти? Можно сказать: “Сопротивление”. Такое бывает. Но иногда он уходит потому, что ему не помогает, а сказать это напрямую неловко.

Нет изменений полгода? Можно говорить о защитах, вторичной выгоде, незрелости, сложной структуре личности. В отдельных случаях это клинически осмысленные гипотезы. Но если они ничем не проверяются, кроме уверенности терапевта, клиническое мышление постепенно превращается в закрытую идеологию.

А закрытая система всегда умеет объяснить неудачу так, чтобы сама система не пострадала.

“Птица Додо” не спасает всё подряд!

В спорах о психотерапии часто вспоминают “птицу Додо”: разные психотерапевтические подходы якобы дают примерно одинаковый результат, значит, решает не конкретная техника, а общие факторы: альянс, ожидания, эмпатия, надежда, согласие по целям.

В этом есть смысл. Я вообще не понимаю, как можно работать в терапии и недооценивать альянс. Самая красивая техника развалится, если пациент не чувствует, что его слышат, а терапевт не понимает, куда они вместе идут.

Но с “птицей Додо” часто делают слишком удобный вывод. Будто если разные терапии похожи по среднему эффекту, то можно расслабиться: главное, чтобы терапия была “нормальной”, а не откровенно шарлатанской.

Тут важная поправка. Классический разговор про “птицу Додо” касался не любых бесед и не авторских методик имени себя. Речь шла о bona fide psychotherapies, то есть о добросовестных, структурированных, обучаемых подходах с понятной теорией, подготовкой специалистов и исследовательской историей. В более позднем метаанализе Marcus и коллег этот вопрос тоже рассматривается именно в контексте bona fide treatments, а не всех практик, которые кто-то назвал психотерапией. (PubMed)

И вот с этим я согласен: авторские, непроверяемые, неструктурированные методы надо отсекать.

Если человек придумал “глубинную терапию квантовой зрелости”, провёл несколько платных вебинаров, собрал восторженные отзывы и теперь продаёт это как лечение тревоги, депрессии, зависимости или травмы, профессиональная среда должна иметь право сказать: сначала покажите модель, подготовку, структуру работы, супервизию, риски, границы применения и данные.

Понятие “нормальной психотерапии” здесь полезно. Оно работает как санитарный кордон. Оно отделяет профессиональную практику от красивой самодеятельности.

Но санитарный кордон это ещё не доказательство эффективности.

“Нормальная” ещё не значит “подходящая”

Если мы отсекли откровенную дичь и оставили только структурированные подходы, может показаться, что проблема решена. Есть школа, теория, обучение, супервизия, этический кодекс. Значит, всё нормально.

Не совсем.

“Нормальная психотерапия” отвечает на первый вопрос: перед нами вообще профессиональный подход или самодельная техника? Это как регистрация кандидата на выборах. У него должны быть документы, программа, понятная биография, минимальная проверка. Но регистрация ещё не означает, что он хороший управленец. После неё всё только начинается: публичная критика, сравнение обещаний с результатами, ограничения власти, отчётность, возможность смены курса.

В психотерапии так же.

То, что подход структурирован, не говорит автоматически, при какой проблеме он лучше изучен, кому он подходит, где его применять рискованно, как быстро ждать изменений и что делать при ухудшении. У метода может быть приличная школа и слабая доказательная база по конкретной клинической задаче. У терапевта может быть хороший альянс с пациентом и при этом отсутствие реального прогресса.

В медицине это было бы очевидно. Можно сказать, что препарат настоящий, зарегистрированный и произведён на нормальном заводе. Прекрасно. Но дальше всё равно остаются вопросы: при каком заболевании он показан, у каких пациентов, в какой дозе, с какими противопоказаниями, с какими рисками и с чем его сравнивали.

Никто не говорит: “Главное, что препарат нормальный, а дальше не так важно, от чего его давать”.

В психотерапии похожий ход иногда почему-то проходит.

Если нельзя проверить, нельзя и утверждать, что помогает

Когда человек говорит: “Психотерапию невозможно проверять”, он, возможно, хочет сказать что-то тонкое. Например, что нельзя полностью измерить человеческий опыт. С этим я не спорю. Нельзя полностью измерить стыд, любовь, одиночество, смысл, перенос, контакт, надежду, внутренний конфликт.

Но если психотерапию вообще невозможно проверять, тогда невозможно честно утверждать, что она помогает.

Нельзя одновременно говорить: “мой подход работает”, “эта терапия глубокая”, “пациенту стало лучше благодаря нашей работе”, “структурированная психотерапия лучше авторской самоделки”, а потом добавлять: “но проверять это невозможно”.

Утверждение “помогает” уже предполагает критерии помощи.

Психотерапия не обязана измерять всю человеческую душу. Ей достаточно честно смотреть на клинически значимые вещи: стало ли меньше симптомов, снизился ли риск, изменилось ли поведение, уменьшилось ли избегание, стало ли меньше срывов, вернулся ли сон, работа, контакт с близкими, способность не разрушать себя в кризисе.

Температура не описывает весь организм. Давление не описывает всю кардиологию. Креатинин не описывает всю нефрологию. HbA1c не описывает всю жизнь человека с диабетом. Но странно было бы сказать, что раз показатель не описывает всего человека, он бесполезен.

Так же и здесь.

Если терапевт вообще не может назвать ни одного проверяемого признака улучшения, он просит не профессионального доверия, а почти религиозной веры.

Что изменилось в жизни пациента?

Мне кажется, это самый простой вопрос, который возвращает разговор на землю.

Человек стал “лучше понимать себя”. Хорошо. Что изменилось в его жизни?

Он “вошёл в контакт с чувствами”. Отлично. Он меньше пьёт? Реже играет? Лучше спит? Перестал брать микрозаймы? Стал выдерживать тревогу без побега? Начал говорить с близкими иначе? Снизился риск самоповреждения? Он стал жить свободнее или просто научился описывать свою несвободу более красивыми словами?

Я сейчас не обесцениваю понимание себя. Оно бывает очень важным. Иногда без него вообще ничего не сдвигается. Но понимание, которое никак не меняет жизнь, в клинической практике должно вызывать вопросы.

В моей сфере это особенно видно. Пациент с азартным расстройством может всё глубже понимать свою пустоту, отношения с отцом, стыд, одиночество и потребность в признании. И это не лишние темы. Но если вечером он снова берёт микрозайм и делает ставку, нам придётся смотреть на скучные, приземлённые вещи: играл или нет, был ли доступ к деньгам, что произошло перед эпизодом, как быстро он вернулся в помощь, что сделано для ограничения ущерба.

Можно сколько угодно говорить о глубине. Но пожар от этого не перестаёт быть пожаром.

NICE в рекомендациях по gambling-related harms как раз идёт этим путём: там есть терапевтическое отношение и нестигматизирующий язык, но рядом с этим стоят оценка риска, мотивационное интервьюирование, CBT, работа с семьёй, самозапреты, блокировки и сбор данных об исходах. Это не “протокол вместо человека”. Это попытка не потерять реальность за красивыми разговорами. (NICE)

Проверка бывает не только в РКИ

Иногда доказательность изображают так, будто есть только рандомизированное исследование, статистика и никакой живой клиники. Это удобная карикатура.

Есть исследования, где сравнивают терапию с листом ожидания, обычной помощью, другим подходом, разными форматами и длительностью. Да, это трудно. В психотерапии почти невозможно ослепить пациента и терапевта. Контрольные условия сложны. Лист ожидания может завышать эффект. Результат зависит от личности терапевта, альянса, ожиданий, обучения и тяжести случая. Cuijpers и коллеги в метаанализе 2024 года отдельно показывают, что wait-list control может переоценивать эффекты психотерапии при депрессии по сравнению с care as usual. (PubMed)

Но “трудно проверить” не значит “невозможно проверить”.

Есть уровень конкретного пациента. Было пять игровых эпизодов в неделю, стало ноль. Были ежедневные панические атаки, стали редкими. Человек перестал уходить в запой после конфликта. Вернулся к работе. Начал спать. Уменьшил избегание. Стал раньше замечать тягу. После срыва не исчез на месяц, а пришёл на следующую сессию.

Это не идеальное доказательство причинности в единичном случае. Но это честнее, чем “мне кажется, процесс идёт”.

Есть ещё routine outcome monitoring, регулярный мониторинг исходов и обратная связь терапевту. Его смысл не в бюрократии, а в том, чтобы раньше заметить: пациент не улучшается, пациент ухудшается, мы идём не туда. Для самолюбия специалиста вещь неприятная. Для пациента полезная.

Что на самом деле пугает в доказательности

Мне кажется, слово “доказательность” пугает часть терапевтов не потому, что оно убивает человечность. Оно пугает потому, что приносит в кабинет проверяемость.

А проверяемость мешает некоторым красивым сюжетам.

Она мешает годами рассказывать, что отсутствие изменений это просто “глубокий процесс”. Мешает списывать любой уход пациента на сопротивление. Мешает путать сильный альянс с эффективной помощью. Мешает считать, что если пациент стал говорить языком терапевта, значит терапия сработала.

В нормальном понимании evidence-based practice нет требования превратить терапевта в робота. APA определяет доказательную практику в психологии как интеграцию лучших доступных исследований, клинической экспертизы и характеристик пациента, включая его культуру, контекст и предпочтения. (PubMed)

Мне нравится смотреть на это как на разделение власти.

Данные не дают терапевту улететь в личную мифологию. Клинический опыт не даёт превратить терапию в механическое следование инструкции. Голос пациента не даёт системе забыть, что помощь оказывается конкретному человеку, а не диагнозу.

Убери один элемент, и всё начинает перекашиваться.

Без данных терапевт легко становится маленьким самодержцем. Без клинического мышления доказательность превращается в деревянный протокол. Без голоса пациента даже самый научный метод может стать навязанной процедурой.

NICE в рекомендациях по shared decision making описывает помощь как совместный процесс, где специалист и пациент обсуждают варианты, риски, пользу, последствия и предпочтения. В рекомендациях по депрессии NICE тоже говорит не только о выборе вмешательства, но и о целях пациента, его прошлом опыте лечения, барьерах, предпочтениях и терапевтических отношениях. (NICE)

Исследования несовершенны. И что?

Да, исследования психотерапии несовершенны. Тут не нужно делать вид, что всё просто.

Есть проблемы с ослеплением, контролем, верностью модели, качеством обучения, коморбидностью, публикационным смещением, выбором исходов. Исследовательская терапия не всегда похожа на реальную терапию в обычной практике.

Но из того, что выборы несовершенны, не следует, что лучше диктатура.

И из того, что исследования психотерапии трудны, не следует, что лучше непроверяемая власть специалиста.

Наоборот. Чем сложнее область, тем осторожнее надо говорить. Здесь данные хорошие. Здесь умеренные. Здесь слабые. Здесь мы опираемся скорее на клиническую гипотезу. Здесь надо особенно внимательно мониторить ухудшение. Здесь мой любимый метод не первый выбор.

Это не слабость. Это профессиональная честность.

Средний эффект не лечит конкретного человека

Даже если разные bona fide-подходы в среднем показывают близкие результаты, это не значит, что метод не важен.

Среднее часто скрывает клинически важные различия.

При ОКР нельзя просто тепло обсуждать смысл ритуалов, игнорируя экспозицию и предотвращение ритуалов. При паническом расстройстве странно обходить стороной избегание и страх телесных ощущений. При ПТСР важно не только сочувствие, но и работа с травматическими воспоминаниями, безопасностью и избеганием. При зависимостях нельзя годами говорить только о пустоте и травме, не отслеживая употребление, ставки, деньги, окружение и срывы.

Альянс важен. Надежда важна. Общие факторы важны. Но они не отменяют специфические задачи терапии.

Иначе мы получаем странную картину: пациенту всё теплее и понятнее на сессиях, а жизнь продолжает разваливаться тем же способом.

Психотерапия может вредить

Об этом неприятно говорить, но без этого разговор о проверке будет неполным.

Психотерапия может не только не помогать. Она может вредить.

Она может усиливать зависимость от терапевта, закреплять беспомощность, ухудшать симптомы, поддерживать ложные объяснения, уводить от более подходящего лечения, усиливать семейный конфликт, романтизировать страдание, подменять реальные изменения бесконечным самокопанием.

Это не аргумент против психотерапии. Это аргумент против психотерапевтической самоуверенности.

Lilienfeld ещё в 2007 году писал о психологических вмешательствах, которые могут причинять вред, и о том, что эта тема долго была недооценена в профессии. (PubMed)

Если вмешательство может навредить, его надо проверять не только на пользу, но и на вред. И фраза “зато это нормальная психотерапия” здесь не спасает. Нормальная по структуре терапия тоже должна отвечать за последствия.

Просвещённый правитель в кабинете

Политическая метафора здесь не идеальна, но полезна.

Бездоказательная психотерапия редко выглядит как грубая диктатура. Чаще она похожа на мечту о просвещённом правителе. Он умный, начитанный, тонкий, говорит о смысле, видит целое, презирает грубые процедуры и просит не мешать живому процессу скучной проверкой.

Иногда с таким правителем действительно может повезти.

Но нормальная система не должна держаться на везении.

Опасность не в том, что терапевт обязательно плохой. Опасность в том, что пациенту предлагается система, где хороший терапевт должен просто повезтись. А если не повезло, внешних ограничителей мало, критерии размыты, неудачи объясняются внутри той же теории, а пациент остаётся один на один с авторитетом специалиста.

Демократия начинается не с мысли, что все правители ужасны. Она начинается с более трезвого принципа: даже хороший правитель не должен быть выше контроля.

В психотерапии так же. Даже хороший терапевт не должен быть выше проверки.

Где критики доказательности правы

Я видел плохую “доказательную терапию”. Там тоже бывает своё деревянное безумие: бланки есть, человека нет. Один раз пациент сказал мне: "Он (его терапевт) точно "шарашил по протоколу, я даже его перепроверял, но это было настолько скучно-жутко, шаг вправо или влево - расстрел"

Терапевт механически гонит пациента по протоколу, не слышит живой боли, измеряет шкалы, но не замечает, что человек на грани развода, одиночества или срыва. Бывает обучение, где метод продают как универсальную машинку для починки психики. Бывает формальная стандартизация, где всё вроде правильно, но помощи мало.

Это существует.

Но плохое использование инструмента не отменяет сам инструмент.

Если терапевт прячется за протоколом, проблема не в доказательности. Проблема в плохой клинической работе. Зрелая доказательная практика требует больше мышления, а не меньше: понять проблему, оценить риски, выбрать подход, объяснить пациенту логику, адаптировать метод, отслеживать динамику, менять план, если нет прогресса, и не влюбляться в собственную гипотезу.

Гораздо проще сказать: “Я работаю глубоко и индивидуально”.

Труднее сказать: “Я работаю индивидуально, но всё равно обязан проверять, помогает ли то, что я делаю”.

Итог

Понятие “нормальной психотерапии” полезно. Оно нужно как санитарный кордон против авторских самоделок, мистических техник, псевдонаучных обещаний и хаотичной импровизации.

Но “нормальная психотерапия” не равна “доказательная психотерапия”.

Нормальная психотерапия отвечает на вопрос: перед нами вообще профессиональный подход или нет.

Доказательная психотерапия задаёт следующий, более неприятный вопрос: что мы знаем о его эффективности, для кого, при какой проблеме, по каким исходам, с какими рисками, в сравнении с чем и что мы делаем, если пациенту не помогает?

Можно признавать важность общих факторов. Можно критиковать слабые исследования. Можно не любить механистичную терапию, где живого человека заменяют протоколом. Всё это разумно.

Но из этого не следует, что психотерапию нельзя проверять.

Её невозможно проверить полностью. Но её можно и нужно проверять частично. А частичная проверка в клинической практике честнее, чем красивая непроверяемость.

Пациент не обязан разбираться, где у нас РКИ, где метаанализ, где общие факторы, а где любимая теория школы. Он приходит с более простой надеждой: чтобы стало легче жить и меньше разрушать себя.

И если мы называем это профессиональной помощью, нам придётся выдерживать неприятный вопрос: по каким признакам мы вообще поняли, что помогаем?

Мой личный канал в ТГ - https://t.me/kislersworld

Канал "Доктор Кислер о зависимостях" - https://t.me/doctorkisler