7 мая 1985 года ЦК КПСС и Совет Министров СССР приняли постановление «О мерах по преодолению пьянства и алкоголизма, искоренению самогоноварения».
На вид это был очередной административный документ, по сути — заявление о намерении перевоспитать целую страну. Тон у текста был жёсткий и узнаваемо советский. Ограничивая продажу спиртного, постановление одновременно объявляло войну укладу, привычке, ритуалу, способу терпеть жизнь. В рабочие дни спиртное продавали только с 14 часов, лицам моложе 21 года продавать его запрещалось, торговлю выводили из зон рядом с предприятиями, школами и лечебными учреждениями. Уже на старте было ясно, что речь идёт об одной из самых спорных мер ранней перестройки.
На бумаге всё выглядело почти благородно. Поздний СССР действительно пил тяжело, много и разрушительно. Это было не декоративное морализаторство и не прихоть аппаратчиков на ровном месте: алкогольный вред был огромен, а сама проблема абсолютно реальна. Но как только государство брало в руки живую человеческую проблему, оно почти неизбежно превращало её в объект очередной командно-аппаратной кампании. Так произошло и здесь. Власть исходила из того, что если резко сократить доступ к спиртному, поднять барьеры, добавить пропаганды и дисциплинарного нажима, общество начнёт быстро трезветь не только физически, но и нравственно. Именно в этой уверенности и была заложена будущая неудача.
Главный дефект постановления состоял в том, что оно било по доступу, а не по причинам. Это, если угодно, типичный позднесоветский стиль мышления: увидеть симптом и с воодушевлением обрушиться на него, почти не касаясь среды, которая этот симптом ежедневно производит. В серьёзных демографических и историко-медицинских обзорах того периода диагноз сформулирован почти безжалостно: кампания была «primitive and unrealistic», меры били по публичной доступности алкоголя, а не по причинам злоупотребления, и поэтому их эффект не мог быть долгим (Shkolnikov & Nemtsov, 1997). Это очень точное замечание, причём не только о конкретной кампании, но и обо всей позднесоветской управленческой логике. Государство повело себя так, будто бутылка была причиной, тогда как очень часто она была следствием — следствием серой повседневности, дефицита, скуки, усталости, культурной нормы, коллективного способа разрядки и социальной анестезии.
И всё же здесь важно не впасть в ленивую карикатуру. Кампания не была абсолютно бесплодной. Краткосрочный эффект у неё был, и довольно сильный. По оценкам, обобщённым в работах Немцова и Школьникова, между 1984 и 1987 годами реальное потребление чистого алкоголя в России снизилось с примерно 14 литров на душу населения до уровня около 10–11 литров; официальные государственные продажи упали ещё резче, по разным расчётам почти в три раза. Снижение потребления сопровождалось быстрым падением алкоголь-ассоциированной смертности, и оценки Bhattacharya, Gathmann и Miller (2013) сходятся со статьями Shkolnikov & Nemtsov в том, что в краткосрочной перспективе последствия для смертности были заметными и благоприятными. Именно поэтому эта история так поучительна: даже мера, дающая быстрый санитарный эффект, может провалиться как государственная политика.
Провалилась она прежде всего потому, что была построена на унижении повседневности. Поздний СССР вообще плохо понимал, насколько опасно вторгаться в ритм обычной жизни не через смысл, а через принуждение. Алкоголь в Союзе был не просто товаром. Это был социальный ритуал, язык мужской компании, способ отметить, забыться, выдержать, пережить выходные, разрядить напряжение, а иногда просто не чувствовать слишком много. Когда государство пришло в эту зону с запретами и назиданием, люди восприняли это не как заботу, а как ещё одну форму контроля над тем немногим, что им и так казалось своим. Никакого энтузиазма по поводу целей кампании россияне не проявили; длинные очереди у винно-водочных магазинов стали повседневной картиной, и это очень важный симптом. Когда политика вроде бы про здоровье, а эмоционально воспринимается как унижение, она проигрывает уже в момент запуска.
Вторая причина провала состояла в том, что власть, как это часто бывает, перепутала видимое уменьшение проблемы с её реальным исчезновением. Алкоголь никуда не делся, он начал уходить в обход. В 1985–1987 годах самогоноварение, по оценкам Немцова, выросло в разы, и неучтённое потребление частично компенсировало падение государственных продаж. Люди не перестали пить просто потому, что государство усложнило им покупку: они начали искать другие каналы, другие формы, другие маршруты. Это, пожалуй, одна из самых старых ошибок любой запретительной политики. Если не меняются мотивы и не появляется среда, в которой человеку есть чем заменить прежний способ разрядки, запрет не лечит поведение, а просто выталкивает его в серую зону. Внешне порядок усиливается, фактически растёт подполье.
Третья причина была экономической, и для СССР особенно унизительной. Государство десятилетиями зарабатывало на продаже алкоголя, а затем вдруг решило выступить в роли сурового нравственного реформатора. Такая нравственность всегда шатка, потому что в ней слишком много лицемерия. Хуже того, кампания ударила по производящим регионам и целым секторам, связанным с виноделием. Среднегодовой сбор винограда в России сократился почти вдвое, в Молдавской ССР было уничтожено около 80 тысяч гектаров виноградников. Решение Политбюро описывают как одно из самых спорных в перестроечный период, отмечая сильное общественное возмущение и значительные потери производительности в винодельческих районах юга России, Молдавии и Грузии. Когда государство пытается морально очистить общество ценой удара по собственной экономике и по целым регионам, оно быстро обнаруживает, что ведёт войну не только с привычкой граждан, но и с частью собственного хозяйства.
Четвёртая причина была, пожалуй, самой глубокой. Постановление обращалось к поведению, но почти не обращалось к человеку. В нём нет настоящего интереса к тому, почему люди пьют, что они этим гасят, чем они это могут заменить, как устроена мужская норма, как работают стыд, скука, безнадёжность, дефицит других форм досуга и социальной близости. Там есть дисциплина, контроль, ограничение доступа, аппаратная мобилизация — но нет полноценной работы с мотивацией и средой. Это очень советская слепота. Власть хотела изменить практику, не меняя мира, в котором эта практика становится удобной, привычной и психологически функциональной. Именно поэтому эффект и не мог быть устойчивым. Людей можно на время прижать. Нельзя надолго приказать им перестать компенсировать тем способом, который укоренён в самой ткани их жизни, если взамен не предложено ничего, кроме плаката и дефицита.
В этом месте обычно возникает возражение: но смертность ведь действительно снизилась, значит, кампания всё-таки сработала. Здесь нужен честный ответ. Да, в краткосрочном санитарном смысле она сработала. В долгосрочном социальном и политическом смысле провалилась. Эти два утверждения не противоречат друг другу. Кампания показала, что жёсткое ограничение доступности алкоголя может быстро уменьшить вред. Она же показала, что политика, построенная на приказе, дефиците, моральном нажиме и игнорировании причин, не превращается автоматически в устойчивую реформу. После ослабления кампании потребление снова пошло вверх, и Школьников с Немцовым прямо констатируют, что вслед за её завершением алкогольное потребление и смертность стали расти, а к 1992 году подобрались к уровням 1984 года. То есть проблема не была решена. Её лишь на время придавили сверху, а затем она вернулась с процентами.
Именно поэтому постановление 7 мая 1985 года заслуживает не ностальгии по «сильной руке» и не поверхностного высмеивания, а холодного критического разбора. Это была не просто ошибка стиля. Это была ошибка понимания человека. Власть решила, что общество можно быстро сделать трезвее административным усилием, почти не трогая ту реальность, которую люди годами заливали алкоголем. Что можно сократить бутылку и не заниматься тем, что в эту бутылку налито помимо спирта: тоской, бедностью досуга, коллективной привычкой, мужским кодексом, внутренней пустотой. Что ограничение доступа уже почти равно решению проблемы. А это не так.
Если сформулировать совсем жёстко, антиалкогольное постановление 1985 года не сработало, потому что было не политикой зрелого общественного здоровья, а бюрократическим крестовым походом. Оно хотело не только снизить вред, но и перевоспитать население в командном режиме, а такие вещи почти никогда не дают устойчивого результата. Они дают быстрый внешний эффект, потом вызывают раздражение, обходные практики, утрату доверия и откат. Поздний СССР не умел работать с зависимостью как со сложной человеческой и социальной проблемой. Он умел объявлять борьбу. И в этом, пожалуй, весь смысл той истории: борьбу он действительно объявил, а вот страну так и не понял.
1. Shkolnikov V.M., Nemtsov A. The Anti-Alcohol Campaign and Variations in Russian Mortality // Premature Death in the New Independent States. Washington: National Academy Press, 1997. URL: https://www.ncbi.nlm.nih.gov/books/NBK233403/
2. Nemtsov A.V. Estimates of total alcohol consumption in Russia, 1980–1994 // Drug and Alcohol Dependence. 2000. Vol. 58. P. 133–142. Bhattacharya J., Gathmann C., Miller G.
3. The Gorbachev Anti-Alcohol Campaign and Russia's Mortality Crisis // American Economic Journal: Applied Economics. 2013. Vol. 5(2). P. 232–260. DOI: 10.1257/app.5.2.232. URL: https://pmc.ncbi.nlm.nih.gov/articles/PMC3818525/
▶️ Навигация по каналу
▶️ Пройти тест на зависимость
▶️ 4 бесплатных урока для преодоления зависимости