ДОСТАТОЧНО ХОРОШИЙ РОДИТЕЛЬ.
Простой разговор о любви, требовательности и трезвом взгляде на жизнь.
Когда говорят о хорошем родителе, обычно представляют человека, который много любит, защищает и принимает. Это правда, но не вся правда. Любовь, тепло и принятие действительно нужны ребёнку, без них он не вырастает в устойчивого человека. Но и одной любви оказывается недостаточно. Зрелый родитель не только согревает. Он ещё и помогает ребёнку постепенно входить в реальность, выдерживать её, понимать, как устроены люди и события, и отличать собственные страхи и фантазии от того, что есть на самом деле.
Иногда эти две задачи представляют как противоположные. Вроде бы есть тёплые родители, которые любят и принимают, и есть строгие, которые формируют и учат, и между ними как будто нужно выбирать. На самом деле это не так. У зрелого родителя любовь и формирование не противопоставлены друг другу. Это одна и та же забота, просто увиденная с двух сторон. Когда мать спокойно называет ребёнку его состояние, говоря «ты испугался» или «ты разозлился, потому что хотел эту игрушку», она одновременно даёт тепло (я тебя замечаю, ты не один) и помогает ему различать собственные чувства. Когда отец выдерживает истерику двухлетки, не разрушаясь и не унижая стыдом, он одновременно успокаивает («я не сломаюсь от твоей бури») и обучает («бури проходят, тебя не уничтожает то, что ты сейчас чувствуешь»). Это две стороны одного движения.
В психологии есть очень удачный образ для зрелого родителя. Его называют достаточно хорошим. Не идеальным, не безупречным, не педагогически правильным во всём, а именно достаточно хорошим. Эта формулировка важна, потому что она снимает с родителя обязанность быть совершенным и одновременно ставит планку. Достаточно хороший это не как-нибудь, это именно достаточно. Достаточно тепла, чтобы ребёнок чувствовал себя в безопасности. Достаточно надёжности, чтобы он мог опираться. Достаточно постепенно отступающей опеки, чтобы у него возникала собственная сила. Достаточно готовности признать ошибку, чтобы ребёнок видел: взрослые тоже ошибаются, и при этом не разваливаются.
Безопасность нужна не для того, чтобы прятаться
Иногда родители боятся «слишком много любить» ребёнка, как будто из-за этого он вырастет инфантильным и беспомощным. На самом деле всё ровно наоборот. Когда у ребёнка есть надёжный взрослый, к которому в случае чего можно вернуться, он не сидит у этого взрослого на коленях. Он, наоборот, уходит исследовать мир, потому что внутри него поселяется ощущение «я не один, в случае беды есть к кому прийти». Дети, у которых такого ощущения нет, как раз более скованы и тревожны, либо приклеиваются к взрослому, либо избегают близости.
Образ простой. Представьте ребёнка на детской площадке. Если рядом сидит мама, на которую он время от времени оглядывается и встречает её спокойный взгляд, он спокойно бежит исследовать. Если мама раздражена, отвлечена или вообще пропала из поля зрения, ребёнок начинает тянуть её за руку, плакать, прятаться. Что-то подобное происходит у него и внутри, только в гораздо больших масштабах. Безопасность не делает из ребёнка трусишку. Она освобождает его для роста.
Из этой ранней безопасности потом вырастает и взрослая трезвость. Ребёнок, у которого внутри было место для опоры, потом легче переносит трудности, не превращает каждое препятствие в катастрофу, не убегает от сложности. Он чувствует, что мир в целом не враждебен и что он сам имеет в нём право быть.
В разном возрасте нужно разное
Есть одна важная вещь, о которой в популярных текстах часто забывают. Ребёнок не остаётся всё время одним и тем же. То, что нужно младенцу, ничем не похоже на то, что нужно дошкольнику, и тем более на то, что нужно подростку. Поэтому формула «вводить ребёнка в реальность» в разном возрасте выглядит совершенно по-разному.
В первые два года ничего из того, что обычно называют «учить думать», ребёнку недоступно. Зато доступно нечто другое и очень важное. Ребёнок ещё не умеет успокаивать себя сам. Он успокаивается через спокойного взрослого рядом. Если рядом человек, который большую часть времени спокоен, предсказуем и эмоционально доступен, у ребёнка постепенно прорастает способность успокаивать себя самому. Если рядом взрослый, который сам всё время в тревоге, в злости, в отчаянии, ребёнок настраивается на это и привыкает жить в напряжении.
В дошкольном возрасте появляется речь, и с ней огромная возможность называть. Когда взрослый говорит ребёнку «ты сейчас злишься» или «тебе обидно, потому что друг забрал твою машинку», он не просто утешает. Он буквально знакомит ребёнка с собственными чувствами, помогает их различать и обращаться с ними. Эта работа на первый взгляд незаметна, но потом сильно сказывается. Дети, чьи эмоции взрослые называли и принимали, лучше учатся управлять собой, лучше уживаются с другими, лучше переносят неудачи. Дети, чьи эмоции взрослые отвергали, обесценивали или пытались переключить, чаще вырастают в людей, которым во взрослой жизни трудно понять, что они вообще чувствуют, и трудно сказать об этом другим.
К школьному возрасту в дело включается уже более развитое мышление, и появляется возможность обсуждать причины и последствия, чужие точки зрения, то, что в одной и той же ситуации может быть несколько разных правд. Здесь становится уместным помогать ребёнку замечать, что его быстрый автоматический вывод не всегда совпадает с фактами, что одна неудача не перечёркивает его как человека, что не все люди думают про него так, как ему сейчас кажется. Но всё это работает только тогда, когда у ребёнка уже есть базовое доверие к взрослому. Иначе любые попытки «учить думать» он переживает как ещё одно «меня снова не услышали».
В подростковом возрасте родителю особенно важно перенастроить свою позицию. Подростку уже не нужны прямые указания. Ему нужен взрослый, с которым можно спорить, ошибаться, формировать собственное мнение. Не приятель, который во всём соглашается, и не диктатор, который продавливает свою правоту, а кто-то, кто способен выдерживать несогласие, оставаться рядом и при этом не отказываться от собственных ценностей.
Видеть в ребёнке отдельного человека
Если попытаться назвать одно качество, которое сильнее всего отличает зрелое родительство от незрелого, то это, пожалуй, способность видеть в ребёнке отдельного человека со своим внутренним миром.
Простой пример. Ребёнок прибежал домой, бросил рюкзак, плачет, отказывается разговаривать. Незрелая реакция исходит из собственной взрослой логики: «опять истерика», «он специально», «он избалован», «он мной манипулирует». Зрелая реакция начинается с допущения, что у ребёнка сейчас есть какое-то внутреннее состояние, и оно не совпадает с нашим предположением о нём. Именно с этого допущения начинается всякая попытка действительно понять, что произошло. Зрелый родитель не обязан угадать с первого раза. Он обязан помнить, что внутри ребёнка происходит что-то отдельное и достойное внимания.
Противоположность этой способности видна в очень распространённой родительской фразе «ты не злишься, ты просто устал». Внешне она выглядит безобидно, но по своей сути она забирает у ребёнка право на собственное состояние и подменяет его взрослой интерпретацией. Если такие подмены повторяются годами, ребёнок учится не верить своим внутренним сигналам, привыкает опираться на чужие толкования и потом во взрослой жизни плохо понимает, что с ним вообще происходит. Это, кстати, частая почва для тревожных, депрессивных и зависимых проблем у взрослых.
Право взрослого ошибаться
В разговоре о зрелом родительстве легко скатиться в идеализацию. Кажется, будто хороший родитель всегда вовремя называет эмоции, всегда видит ребёнка как отдельного человека, всегда находит точные слова. Это не так, и важно сказать это прямо.
Ни один родитель не настроен идеально в каждый момент. Он устаёт, отвлекается, срывается, иногда говорит резко, иногда не замечает важного. Это нормально и не делает его плохим. Психологи, наблюдавшие тысячи пар матерей и младенцев, давно заметили простую вещь. Здоровые отношения матери и ребёнка не лишены сбоев, в них постоянно случаются маленькие разрывы. Здоровыми такие отношения делает не отсутствие сбоев, а способность к восстановлению. То есть способность вернуться к контакту после того, как что-то пошло не так. Сказать «прости, я погорячилась». Признать «я тогда был неправ». Подойти, обнять, восстановить связь. Не делать вид, что ничего не было, и не наказывать ребёнка за свою же реакцию.
Эта мысль часто пугает родителей. Кажется, что если признать свою ошибку, потеряешь авторитет. На самом деле всё ровно наоборот. Когда взрослый умеет заметить свой промах, назвать его словами и восстановить отношения, ребёнок усваивает один из самых ценных уроков в жизни. Он видит, что взрослый человек способен ошибаться и при этом не разваливаться. Что признание ошибки не унижает, а возвращает близость. Что близость можно восстанавливать, а не только терять. Этот опыт ребёнок потом приносит и в собственную жизнь, и в собственные отношения.
Дети тех родителей, которые никогда не признают своих ошибок и никогда не возвращаются после конфликта, обычно вырастают либо в людей, которые слишком много вины берут на себя, либо в людей, которые в принципе не способны признать неправоту, и оба варианта в зрелом возрасте дорого обходятся.
Чему на самом деле можно научить
Здесь стоит сказать ещё об одном, чтобы не было ложных ожиданий. Иногда, когда говорят «учить ребёнка критически мыслить», за этим стоит неявная надежда, что грамотным воспитанием можно вырастить человека, не подверженного автоматическим выводам, страхам и эмоциональным искажениям. Так не бывает.
Человеческое мышление в принципе не является чисто рациональной машиной. Все люди, и дети, и взрослые, и образованные, и малообразованные, постоянно делают автоматические выводы, верят первому впечатлению, переоценивают яркие случаи и недооценивают скучную статистику, видят то, что подтверждает их картину мира, и не замечают то, что её опровергает. Это не личный недостаток. Так устроено человеческое мышление как таковое.
Что в этом смысле может сделать зрелый родитель? Он не превратит ребёнка в безошибочно мыслящего, такой задачи в принципе не существует. Он может другое. Он может вырастить в нём чувствительность к собственному мышлению. Привычку остановиться и спросить себя: а так ли это на самом деле, или мне сейчас так кажется? Есть ли другое возможное объяснение? Не путаю ли я страх с фактом? Не переношу ли я прошлый опыт на нынешнюю ситуацию автоматически? Эта привычка не появляется из лекций. Она появляется из стиля диалога, в котором сам взрослый так думает и не стесняется этого вслух. Если родитель умеет сказать «я сначала разозлился, а потом понял, что ты имел в виду совсем другое», или «я не уверен, что моя интерпретация верна, расскажи ещё», у ребёнка появляется живой образец того, как может работать собственное мышление, не теряя при этом устойчивости.
И ещё важная мысль. Зрелое мышление не противоположно чувствам, оно опирается на них. Не нужно учить ребёнка думать в ущерб эмоциям. Нужно помочь ему различать свои чувства, давать им место и использовать их как информацию о себе и о мире, а не как окончательный приговор.
Что родитель передаёт незаметно
Есть тема, которую удобнее было бы не трогать, потому что она неприятная. Но без неё разговор о родительстве становится слишком благостным.
Родитель передаёт ребёнку не только то, что говорит и чему сознательно учит. Он передаёт и то, чего сам не сумел переработать в собственной жизни. Свои невыплаканные потери, свои неотпущенные обиды, свои привычные тревоги, свои способы обращаться с собственной злостью или собственным страхом, свою картину мира, которая, возможно, давно не помогает уже и ему самому. Ребёнок усваивает это не по словам, а по атмосфере. Он впитывает интонации, паузы, быстрые реакции, выражения лица, то, на что взрослый сам уже не обращает внимания.
Поэтому в зрелом родительстве рано или поздно появляется неудобный, но честный вопрос к самому себе. Что такого я несу из своего детства, чего не хочу передавать дальше? Что я не разобрал в собственной жизни, и за что теперь рискует расплачиваться мой ребёнок? Этот вопрос многие предпочитают не задавать. Но именно он отличает родителя, который пытается быть зрелым, от родителя, который просто передаёт по эстафете то, что когда-то получил сам.
Ответом на этот вопрос иногда становится разговор с близкими, иногда чтение, иногда длительная психотерапия, иногда лечение собственной депрессии или тревожного расстройства, потому что без этого у взрослого просто не остаётся внутренних ресурсов на чуткое присутствие рядом с ребёнком. Это не вопрос идеального самосовершенствования. Это вопрос заботы о собственном инструменте, потому что главным инструментом родителя в отношениях с ребёнком является он сам.
Готовность взрослого меняться
Есть ещё одна сторона зрелого родительства, о которой говорят реже, чем о любви, тепле и границах, но без которой вся остальная конструкция плохо держится. Зрелый родитель готов меняться сам. Не один раз, не «когда ребёнок маленький», а постоянно, в любом возрасте.
Самое очевидное в этом следующее. Ребёнок меняется очень быстро. Каждые несколько лет рядом с родителем оказывается, по сути, другой человек: уже не младенец, уже не дошкольник, уже не школьник. И родителю приходится перестраиваться вслед за этими изменениями, иначе он начинает обращаться к человеку, которого рядом уже нет. Очень знакомая ситуация: взрослый сын, у которого свои дела, своя семья и свой жизненный опыт, приезжает к матери, а она по-прежнему разговаривает с ним так, словно ему двенадцать лет. Любви в этом разговоре много. А контакта уже нет.
Но это лишь поверхностный слой. Гораздо глубже лежит то, что зрелое родительство требует от взрослого готовности пересматривать свои собственные взгляды, привычки и убеждения. Не один раз в молодости, а на протяжении всей жизни. И в тридцать лет, и в пятьдесят, и в семьдесят. Возраст не освобождает от необходимости думать заново. Часто, наоборот, чем старше человек, тем сильнее в нём искушение закостенеть в собственных установках, потому что они кажутся проверенными временем и подтверждёнными опытом. И тем труднее признать, что что-то стоит пересмотреть. Что мир изменился. Что появились новые знания. Что наши собственные ранние выводы могли быть ошибочными или неполными.
Ребёнок, особенно подросток и тем более взрослый ребёнок, очень тонко чувствует это закостенение в родителе. Он редко формулирует это словами. Чаще он просто отдаляется. Не потому что разлюбил, а потому что рядом оказывается человек, который уже неспособен встретить его как живого, а только как объект давних, устойчивых, не пересматриваемых представлений. С таким родителем можно разговаривать о погоде. О себе становится разговаривать невозможно.
Здесь важно одно уточнение, чтобы не было путаницы. Готовность меняться не значит соглашаться со всем, что приносит ребёнок. Не значит отказываться от своих ценностей под давлением моды, чужих мнений или подросткового протеста. Готовность меняться значит другое. Значит быть готовым честно проверять свои собственные позиции. Признавать, что в каком-то конкретном вопросе я могу ошибаться. Допускать, что мир, в котором живёт мой ребёнок, отличается от того мира, в котором рос я сам, и что многое, что для меня было аксиомой, для него уже не очевидно. Это совсем не то же самое, что сдаться.
Чтобы это не звучало абстрактно, представим простую сцену. Дочери двадцать пять лет, она работает, живёт отдельно, приехала к матери на выходные. За ужином рассказывает, что ходит к психотерапевту уже почти год. Мать, женщина лет шестидесяти, выросшая в убеждении, что «к психологам ходят только сумасшедшие» и «нормальный человек должен справляться сам», слышит это впервые.
Возможны разные реакции. Закостеневший взрослый отвечает примерно так: «Ну зачем тебе это, в наше время никто к этим шарлатанам не ходил, и все жили нормально, ты просто себя накручиваешь, лучше бы делом занялась». В этой реакции на первый взгляд есть логика и даже забота. На самом деле в ней нет ничего, кроме защиты собственной устаревшей картины мира. Дочь после такого разговора ещё долго будет думать, стоит ли вообще говорить с матерью о чём-то важном. Скорее всего, в следующий раз не скажет.
Зрелый взрослый в той же ситуации делает совсем другое. Он, возможно, тоже чувствует внутреннее сопротивление, потому что вырос совсем в другой логике. Но вместо того чтобы это сопротивление сразу выпускать наружу, он останавливается и слушает. И спрашивает: «Расскажи мне, как ты к этому пришла, мне правда хочется понять». А потом, может быть, говорит что-то вроде: «Знаешь, я выросла в другое время, и для меня всё это до сих пор звучит непривычно. Я не буду делать вид, что мне это сразу близко. Но я вижу, что тебе становится легче, и я хочу понять, как это устроено. Расскажи мне». Это и есть готовность меняться в действии. Мать не предала свои корни, не сделала вид, что всю жизнь думала иначе. Но она оставила место для того, что ей пока непонятно, и не закрыла дочь своим прошлым опытом, как крышкой.
Разница между этими двумя матерями не в уровне любви. Любят обе. Разница в том, что одна продолжает жить, думать и пересматривать свои представления, а другая остановилась где-то лет тридцать назад и теперь предлагает дочери жить в её застывшем мире. Первая остаётся живым человеком, к которому хочется приходить. Вторая постепенно превращается в музей собственных убеждений, где можно вежливо постоять, но дышать там трудно.
Возможно, это самое трудное во всей роли достаточно хорошего родителя. Любить и хвалить ребёнка не очень сложно. Учить его и поправлять тоже. А вот менять собственные представления вместе с тем, как растёт он, и продолжать делать это всю жизнь, не опираясь на «у меня уже есть опыт» как на оправдание неподвижности, требует большой внутренней работы. Без этой работы взрослый постепенно превращается просто в старшего человека, который произносит правильные слова, но рядом с которым ребёнку становится тесно. С такой работой он остаётся живым, и рядом с ним ребёнку есть чем дышать.
Тёплый и требовательный одновременно
Если попытаться кратко описать, какой стиль воспитания работает лучше всего, формула получится не сенсационная. Лучше всего работает сочетание тепла и требовательности. То есть родитель, который и тёплый, и одновременно ясно обозначает границы, ожидания и собственные ценности.
Тёплый, но без требований родитель оставляет ребёнка без опор. Ребёнок растёт в ощущении, что его любят, но не очень понимает, чего от него хотят, и ему не на что опереться, кроме собственных желаний. Требовательный, но холодный родитель оставляет ребёнка в постоянной готовности обороняться от собственной семьи. Родитель, который ни тёплый, ни требовательный, оставляет ребёнка просто наедине с собой. И только сочетание тепла и требовательности даёт ту почву, на которой ребёнок растёт устойчиво.
Здесь важно одно уточнение. Требовательность не равна жёсткости, унижению, давлению или контролю. Требовательность вырастает не из этого. Она вырастает из ясной взрослой позиции, которая знает, что для неё важно, и умеет это спокойно отстаивать, не унижая ребёнка. Фраза «я понимаю, что тебе сейчас хочется именно этого, но я не согласен, и вот почему» это и есть требовательность в сочетании с теплом. Фраза «замолчи и делай, как я сказал» это уже совсем другое.
Без готовой формулы
Зрелое родительство не сводится к технике. У него нет инструкции, которую можно было бы один раз выучить и потом применять без поправок на конкретного ребёнка, конкретный возраст, конкретный момент собственной жизни. Это скорее длящаяся попытка, в которой постоянно нужно заново настраиваться, ошибаться, замечать свой сбой и возвращаться. В этом смысле родительство похоже не на ремесло с фиксированными приёмами, а на долгий разговор, в котором каждое слово рождается заново и зависит от того, кто говорит, кто слушает и что между ними сейчас происходит.
Если попытаться кратко сказать, что отличает достаточно хорошего родителя, формула получится не яркой. Это взрослый, который умеет быть рядом так, чтобы ребёнок чувствовал, что его внутренний мир замечен и принимается всерьёз; который не путает любовь с обладанием и оставляет ребёнку право быть отдельным человеком; который выдерживает чужие сильные чувства, не разрушаясь и не наказывая за них; который умеет обозначить границу без унижения; который признаёт собственные ошибки и умеет восстанавливать контакт после ссоры; который относится к собственному прошлому без идеализации и без вытеснения; который остаётся готовым меняться сам, в любом возрасте, и не прячется от этой работы за словами «у меня уже есть опыт»; и который не путает свою непрожитую жизнь с задачами своего ребёнка.
Это много. По сути, это описание зрелой человеческой личности, которая ещё и оказалась в положении взрослого по отношению к младшему. Никто не приходит к этой роли готовым, и ни от кого нельзя ожидать, что он будет в ней безупречен. Но направление, в котором стоит идти, в общем понятно. Не холодное формирование. Не тёплое всепрощение. А что-то третье, тёплое и одновременно ясное, остающееся в движении. Не идеальное, не безошибочное, но настоящее, выдерживающее, способное к возвращению и способное расти вместе с ребёнком. Этого, как показывает многолетний человеческий и клинический опыт, ребёнку обычно вполне хватает, чтобы вырасти в человека, способного думать, чувствовать и жить свою собственную жизнь.
Более научная версия данного материала тут (осторожно, много терминов)