ДОСТАТОЧНО ХОРОШИЙ РОДИТЕЛЬ.
Важно! Более простая (без фамилий и терминов, язык для непрофессионалов) версия статьи тут: Light version
О любви, которая учит выдерживать реальность
О том, каким должен быть родитель, в обыденной речи долго судили через простые противопоставления: тепло или холод, любовь или дисциплина, принятие или формирование. В такой оптике многое схвачено верно, но многое и упущено. Современные данные психологии развития, ни клинические, ни нейробиологические, не подтверждают исходного допущения, будто любовь и формирование являются двумя разными функциями родителя, которые нужно дозированно сочетать. Скорее наоборот: безопасная привязанность не противостоит способности видеть реальность, она и есть та внутренняя площадка, на которой эта способность только и может вырасти.
Говоря об этом, удобно вспомнить выражение Дональда Винникотта о «достаточно хорошей матери». Винникотт был педиатром и психоаналитиком, и его идея, на первый взгляд скромная, оказалась устойчивее многих более громких. Достаточно хороший родитель, по Винникотту, не идеален. Он именно несовершенен, и эта несовершенность работает в пользу ребёнка. В первые недели взрослый почти полностью подстраивается, угадывает, удовлетворяет потребности так, что у младенца возникает чувство почти полного слияния с тем, кто о нём заботится. Затем, по мере взросления, родитель начинает чуть-чуть запаздывать, чуть-чуть не дотягиваться, оставлять небольшие зазоры, где у ребёнка появляется возможность подождать, потерпеть, попробовать самому. Эти зазоры, выдержанные в безопасной общей рамке, и есть точки, в которых у ребёнка вырастает собственная способность переживать реальность, не разваливаясь от неё.
Привязанность и реальность как одна функция
Если присмотреться к логике Винникотта, становится видно, что привычное противопоставление «согревать или формировать» построено на ложной дихотомии. Согревание и формирование, в зрелом исполнении, не разделимы. Когда мать называет ребёнку его собственное состояние, говоря «ты испугался» или «ты разозлился, потому что хотел эту игрушку», она одновременно даёт тепло (я тебя замечаю, ты не один со своим аффектом) и формирует у него способность к различению чувств. Когда отец спокойно выдерживает истерику двухлетки, не разрушаясь, не накрывая её собственной злостью, не унижая стыдом, он одновременно успокаивает (я не сломаюсь от твоей бури) и обучает (бури проходят, тебя не уничтожает то, что ты сейчас чувствуешь). Это одна функция, увиденная с двух сторон.
Теория привязанности Джона Боулби и его последовательницы Мэри Эйнсворт, разрабатываемая с шестидесятых годов прошлого века и подтверждённая впоследствии огромным массивом эмпирических исследований, утверждает примерно то же самое в более точных терминах. Безопасная база, которую формирует чуткий взрослый, не делает ребёнка зависимым и инфантильным, как иногда боятся противники «избыточного тепла». Она делает ровно обратное. Из безопасной базы ребёнок уходит исследовать мир, поскольку у него внутри есть устойчивое ощущение, что в случае неудачи будет к кому вернуться, и это возвращение не будет встречено упрёком, насмешкой или равнодушием. Ребёнок, у которого такой базы нет, в исследовании мира скован, перегружен тревогой, склонен либо к жёсткому избеганию контакта, либо к липкой неуверенной зависимости. Лонгитюдные исследования Алана Шроуфа и его коллег в Миннесотском проекте показывают, что качество ранней привязанности предсказывает не только эмоциональные, но и когнитивные, и социальные исходы спустя десятилетия. То есть способность ребёнка позже мыслить трезво, не убегать от сложности, выдерживать фрустрацию и не катастрофизировать во многом опирается на ту самую раннюю безопасность, которой иногда боятся как «излишней».
Что меняется с возрастом
Слабость многих текстов о родительстве в том, что они говорят о ребёнке так, как будто это одна и та же фигура от рождения до подросткового возраста. На практике задача «вводить в реальность» в разные возрастные периоды выглядит совершенно по-разному, и её содержание задаётся уровнем когнитивного и аффективного созревания.
В первые два года жизни ничего из того, что в обыденной речи называется «учить думать», ребёнку недоступно. Зато доступно и при этом фундаментально важно совсем другое: совместная регуляция. Ребёнок ещё не умеет успокаивать себя сам, его нервная система буквально настраивается через нервную систему взрослого. Если рядом человек, который большую часть времени спокоен, предсказуем, эмоционально доступен и способен к мягкой настройке, у ребёнка постепенно прорастают зачатки собственной саморегуляции. Аллан Шор и Дэниел Сигел подробно описывают, как ранняя со-регуляция формирует префронтальные пути, отвечающие потом за тормозный контроль и переносимость аффекта. Из этого следует довольно неудобный для культуры быстрых решений вывод: научить ребёнка думать раньше, чем его тело научится регулироваться, технически невозможно.
В дошкольном возрасте задача расширяется. Появляется речь, появляется возможность называть состояния, обсуждать происходящее в простых нарративах. Здесь принципиальным становится то, как взрослый реагирует на эмоции ребёнка. Джон Готтман в своих работах о «meta-emotion philosophy» показывает, что родители, которые относятся к детским эмоциям как к поводу для близости и обучения (так называемые emotion coaches), растят детей с лучшей эмоциональной регуляцией, лучшей социальной адаптацией и даже лучшим вниманием в школе, чем родители, которые эмоции отвергают, обесценивают или пытаются переключить. Принципиально то, что коучинг эмоций здесь не лекция, а простое называние состояния, признание права ребёнка на это чувство и помощь сделать следующий шаг.
К школьному возрасту в работу включается уже более развёрнутая когнитивная функция, и появляется возможность обсуждать причины, последствия, чужие точки зрения, смягчать чёрно-белые суждения. Здесь становится уместным то, что в исходной версии текста о родительстве иногда подавалось как универсальный навык: помогать ребёнку замечать, что его автоматический вывод не всегда соответствует фактам, что одна неудача не перечёркивает его как человека, что не все люди думают про него так, как ему сейчас кажется. Но всё это работает только тогда, когда у ребёнка уже есть базовая регуляция и доверие к взрослому. Иначе попытки «учить думать» превращаются в обесценивание чувств, а ребёнок учится главным образом одному: что взрослый снова не услышал.
В подростковом возрасте родителю особенно важно перенастроить позицию. Подростку нужно меньше прямых указаний и больше возможности спорить, ошибаться, формировать собственное суждение в диалоге со взрослым, который не унижается до приятельства, но и не давит из позиции абсолютной правоты. Лоуренс Стейнберг, один из ведущих исследователей подросткового развития, многократно показывал, что лучший прогноз даёт сочетание тёплых отношений и ясно обозначенной взрослой позиции, не отступающей от собственных ценностей под давлением подросткового протеста.
Способность держать в уме внутренний мир другого
Если попытаться назвать одну способность, которая сильнее всего отличает зрелое родительство от незрелого, то это, пожалуй, ментализация. Понятие, разработанное Питером Фонаги и Энтони Бэйтманом и лежащее в основе целой школы психотерапии (mentalization-based treatment), описывает способность удерживать в уме внутренний мир другого человека как отдельный, имеющий свою логику, свои причины и свои основания, а не как простое отражение наших собственных ожиданий.
В родительстве это выглядит так. Ребёнок прибежал, плачет, бросил рюкзак, отказывается разговаривать. Незрелая реакция исходит из взрослой логики: «опять истерика», «он специально», «он избалован», «он мной манипулирует». Зрелая реакция начинается с допущения, что у ребёнка сейчас есть какое-то внутреннее состояние, и оно не совпадает с нашим предположением о нём. С этого допущения начинается всякая попытка действительно понять, что произошло. Ментализирующий родитель не обязан угадать. Он обязан удерживать сам факт, что внутри ребёнка происходит нечто отдельное и достойное внимания.
Противоположность ментализации хорошо видна в очень распространённой родительской фразе вроде «ты не злишься, ты просто устал». Внешне она выглядит безобидно, но по своей структуре она отбирает у ребёнка право на собственное состояние и подменяет его взрослой интерпретацией. Если такие подмены повторяются годами, ребёнок учится не верить своим внутренним сигналам и опираться на чужие толкования, и это в дальнейшем становится характерной почвой для тревожных, депрессивных и зависимых паттернов взрослой жизни.
Несовершенство как ресурс
В разговоре о зрелом родительстве естественным образом возникает риск идеализации. Кажется, будто хороший родитель всегда вовремя называет эмоции, всегда удерживает ментализацию, всегда находит точные слова. Это не так, и важно сказать это прямо.
Эдвард Троник, психолог развития из Бостона, ещё в семидесятых годах поставил эксперимент с «застывшим лицом» (still face): мать на короткое время переставала отвечать ребёнку привычной мимикой и оставалась с пустым выражением. Видеозаписи стали классикой, потому что показывают, как стремительно младенец реагирует на разрыв контакта, теряет регуляцию, потом снова входит в норму, как только мать возвращается. Главная находка Троника, развитая им позже в концепции «mutual regulation» и в так называемой парадигме разрыва и восстановления (rupture and repair), состоит в следующем. Здоровые отношения матери и ребёнка не лишены разрывов, в них постоянно случаются сбои, и здоровыми их делает не отсутствие этих сбоев, а способность к восстановлению. Иначе говоря, важно не то, насколько идеально родитель настроен в каждый момент, а то, насколько надёжно происходит возвращение к контакту после неизбежного промаха.
Из этого вытекает важная клиническая и человеческая мысль. Признание собственной ошибки родителем не подрывает его авторитет, как иногда боятся, и не делает ребёнка циничным. Оно становится для ребёнка одним из самых ценных переживаний, потому что показывает: взрослый человек способен заметить свой сбой, обозначить его словами, восстановить отношения и не разрушиться от того, что был неправ. Ребёнок, выросший в такой логике, во взрослой жизни способен к тому же по отношению к себе и к другим. И наоборот, тот, кто рос рядом с родителем, который никогда не ошибается и никогда не возвращается, обычно уносит во взрослую жизнь либо хроническое самообвинение, либо хроническое отрицание собственных промахов.
Чему на самом деле можно научить
Здесь стоит честно сказать ещё об одном. В популярной версии «учить ребёнка критически мыслить» иногда содержится неявное обещание, будто грамотное воспитание способно сформировать рационального агента, неподверженного автоматическим выводам и эмоциональным искажениям. На уровне доказательной психологии это не так. Когнитивные искажения не являются следствием педагогической запущенности. Они встроены в саму архитектуру человеческого познания и описаны в большом количестве работ Даниэля Канемана, Амоса Тверски, Кита Станович и других. Любая взрослая жизнь, любая профессиональная среда, любое индивидуальное мышление в той или иной степени подвержены эвристикам, систематическим ошибкам, эффектам подтверждения, аффективному искажению восприятия. Это не личный недостаток, это устройство нашего мышления как такового.
Что в этом смысле делает зрелый родитель? Он не лишает ребёнка способности ошибаться. У ребёнка постепенно формируется чувствительность к собственному мышлению, метакогнитивная привычка остановиться и спросить себя: правда ли это или мне сейчас так кажется, есть ли ещё одно возможное объяснение, не путаю ли я страх с фактом, не переношу ли я прошлый опыт на нынешнюю ситуацию автоматически. Эта привычка не возникает из лекций. Она возникает из стиля диалога, в котором взрослый сам так думает и не стесняется этого вслух. Если родитель умеет сказать «я подумал и понял, что был неправ», или «я сначала разозлился, а потом увидел, что ты имел в виду другое», или «я не уверен, что моя интерпретация верна, расскажи ещё», у ребёнка появляется живой образец, как может работать собственное мышление, не теряя при этом устойчивости.
Здесь же уместно сказать о роли эмоций, которой иногда не хватает в текстах о «трезвом взгляде на мир». Зрелое мышление не противоположно чувствам, оно опирается на них. Современные данные нейронаук, в первую очередь работы Антонио Дамасио, давно показали, что чисто рациональное решение, лишённое аффективной разметки, не работает: пациенты с поражениями вентромедиальной префронтальной коры, у которых интеллект сохраняется, но эмоциональная разметка опыта повреждается, плохо принимают повседневные решения именно потому, что им нечем взвешивать значимость. Поэтому учить ребёнка думать не значит уменьшить в нём эмоцию. Это значит помочь ему различать свои чувства, давать им место и использовать их как информацию, а не как приговор.
Своя непрожитая история
Любой текст о родительстве рискует превратиться в проповедь, если в нём нет признания одной неприятной правды. Родитель не транслирует ребёнку только то, что говорит. Он транслирует и то, чего сам не сумел переработать в собственной жизни.
Голландский исследователь Маринус ван Эйцендорн в большой мета-аналитической работе показал, что качество привязанности взрослого, измеряемое прежде всего по когерентности его собственного нарратива о детстве, оказывается одним из самых сильных предикторов того, какой паттерн привязанности сформируется у его ребёнка. Иначе говоря, родитель, способный связно и без эмоциональных провалов рассказать о собственном детстве, с высокой вероятностью даст ребёнку безопасную базу, даже если его собственное детство было трудным. Родитель, у которого детский опыт остался разрозненным, идеализированным или вытесненным, чаще передаёт ребёнку тревожные или дезорганизованные паттерны, не делая этого сознательно.
К этому же кругу относится огромный массив данных, начатый знаменитым исследованием неблагоприятного детского опыта (Adverse Childhood Experiences, ACE) Винсента Фелитти и Роберта Анды в конце девяностых. Связь между накопленным детским неблагополучием и взрослыми проблемами, от депрессии и зависимостей до сердечно-сосудистых заболеваний, оказалась дозозависимой и сохранялась после статистического контроля множества посторонних переменных. Этот корпус исследований не означает, что человек обречён повторить родительский сценарий. Он означает, что уязвимость существует, что она поддаётся адресной работе и что молчаливое игнорирование собственной истории редко проходит для следующего поколения бесследно.
Из этого вытекает не очень удобный, но честный вывод. Зрелое родительство почти неизбежно включает в себя готовность работать со своей собственной историей. Иногда это разговор с близкими, иногда чтение, иногда длительная психотерапия, в отдельных случаях фармакологическое лечение депрессии или тревожного расстройства, без которого внутренних ресурсов на чуткое присутствие у взрослого попросту нет. Это не вопрос идеального самосовершенствования. Это вопрос профессиональной заботы о собственном инструменте, потому что главным инструментом родителя в отношениях с ребёнком является он сам.
Стиль воспитания, который имеет эмпирическую опору
В разговорах о современном родительстве часто всплывает противопоставление «строгости» и «мягкости», обычно в полемическом ключе. С точки зрения накопленных данных это противопоставление не очень информативно. Гораздо лучше работает четырёхчастная типология, предложенная в семидесятых годах Дианой Баумринд и развитая Элинор Маккоби и Джоном Мартином. Стиль воспитания описывается через две независимые оси: уровень тепла и отзывчивости к ребёнку и уровень требовательности и структурированности. Сочетание высокого тепла с высокой требовательностью даёт авторитетный стиль, сочетание низкого тепла с высокой требовательностью даёт авторитарный стиль, высокого тепла с низкой требовательностью даёт попустительский, и низкого тепла с низкой требовательностью даёт пренебрежительный или отстранённый.
За последние сорок лет накоплено большое количество данных, в том числе в работах Лоуренса Стейнберга, показывающих, что именно авторитетный стиль связан с более высокой академической успеваемостью, лучшим психическим здоровьем, более развитой социальной компетентностью и сниженной частотой рискованного поведения у подростков, включая злоупотребление психоактивными веществами. Этот результат сохраняется в разных культурах, хотя в отдельных контекстах конкретные проявления стиля выглядят по-разному.
Эта типология полезна тем, что снимает ложную оппозицию «любовь или дисциплина». Авторитетный родитель и тёплый, и требовательный одновременно. Он не выбирает между этими полюсами, потому что между ними не нужно выбирать. Любовь без структуры оставляет ребёнка без опор, структура без любви оставляет его в постоянной готовности обороняться от собственной семьи. Сочетание даёт почву для устойчивого развития.
Финал без формулы
Зрелое родительство не сводится к технике. У него нет инструкции, которую можно было бы один раз выучить и применять без поправок на конкретного ребёнка, конкретный возраст, конкретный момент собственной жизни. Оно ближе к длящейся попытке, в которой постоянно нужно заново настраиваться, ошибаться, замечать сбой, возвращаться. В этом смысле оно похоже не на ремесло с фиксированными приёмами, а на музыкальное исполнение, в котором партитура задана общими принципами, но звук рождается заново каждый раз и зависит и от инструмента, и от исполнителя, и от слушателя.
Если попытаться кратко сказать, что отличает достаточно хорошего родителя, формула получится не яркой и не афористичной. Это взрослый, который умеет быть рядом так, чтобы ребёнок чувствовал, что его внутренний мир замечен и принимается всерьёз; который не путает любовь с обладанием и оставляет ребёнку право на отдельность; который выдерживает чужие сильные чувства, не разрушаясь и не наказывая за них; который способен выставлять границы без унижения; который признаёт собственные ошибки и умеет восстанавливать контакт после разрыва; который относится к собственному прошлому без идеализации и без вытеснения; и который не путает свою непрожитую жизнь с задачами своего ребёнка.
Это много. Это, по сути, описание зрелой человеческой личности, которая ещё и оказалась в положении взрослого по отношению к младшему. Никто не приходит к этой роли готовым, и ни от кого нельзя ожидать, что он будет в ней безупречен. Но направление, в котором стоит идти, описано в литературе достаточно ясно, и оно не сводится ни к холодному формированию, ни к тёплому всепрощению. Оно ближе к тому, что Винникотт когда-то назвал достаточно хорошим. Не идеальным, не безошибочным, но настоящим, выдерживающим, способным к возвращению. Этого, как показывает шестидесятилетняя традиция исследований, ребёнку обычно вполне хватает, чтобы вырасти в человека, способного думать, чувствовать и жить свою собственную жизнь.
Более простая (без фамилий и терминов, язык для непрофессионалов) версия статьи тут: Light version
Источники
- Winnicott, D. W. (1960). The theory of the parent-infant relationship. International Journal of Psycho-Analysis, 41, 585–595. (PubMed)
- Ainsworth, M. D. S., Blehar, M. C., Waters, E., & Wall, S. (1978). Patterns of attachment: A psychological study of the strange situation. Lawrence Erlbaum Associates. (PMC)
- Sroufe, L. A. (2005). Attachment and development: A prospective, longitudinal study from birth to adulthood. Attachment & Human Development, 7(4), 349–367. doi:10.1080/14616730500365928 (PubMed)
- Tronick, E. Z. (1989). Emotions and emotional communication in infants. American Psychologist, 44(2), 112–119. doi:10.1037/0003-066X.44.2.112 (ResearchGate)
- van IJzendoorn, M. H. (1995). Adult attachment representations, parental responsiveness, and infant attachment: A meta-analysis on the predictive validity of the Adult Attachment Interview. Psychological Bulletin, 117(3), 387–403. doi:10.1037/0033-2909.117.3.387 (PubMed)
- Steinberg, L., Lamborn, S. D., Dornbusch, S. M., & Darling, N. (1992). Impact of parenting practices on adolescent achievement: Authoritative parenting, school involvement, and encouragement to succeed. Child Development, 63(5), 1266–1281. doi:10.2307/1131532 (PubMed)